Чтение онлайн

– Выходит, один Вы идёте в ногу, а все остальные – не в ногу?

Я твёрдо ответил:

– Да, я думаю, что так, и думаю, что призову на помощь науку.

– Может быть, Вы ещё пойдёте жаловаться моему отцу?

– Если будет нужно, то пойду.

Заседание было прервано. Вскоре последовал приказ Василия Сталина: арестовать лошадей Громова (т.е. Диду и Федю).

Фиделио II-го арестовать успели, а вместо Диды по ошибке увели из конюшни «Пищевика» похожую по экстерьеру на Диду Победу. Ошибку военные обнаружили не сразу. Когда вечером адъютант Васи в сопровождении солдат вернулся в «Пищевик» за Дидой, то там он нашел мою жену, которая, узнав о происшедшем, не выходила из денника Диды в ожидании следующих событий. На требование военных открыть дверь денника, она ответила решительным отказом.

– Вы что, не знаете, от кого исходит приказ? – В вопросе звучала явная угроза.

– Догадываюсь. Но лошадь возьмёте либо силой, либо если представите письменный документ, подписанный Василием Иосифовичем.

Потоптавшись, военные ушли, а жена устроилась спать на сене в ногах у Диды. Так они прокоротали ту ночь. На рассвете, подседлав Диду, Нина Георгиевна покинула конюшню и уехала на дачу за 30 км. Молодец! Горжусь и преклоняюсь перед её поступком, смелостью, находчивостью и характером.

Нужно отдать должное и тем конюхам и спортсменам «Пищевика», которые оказались свидетелями описанного события. Во-первых, когда на конюшню пришли военные и объявили о цели прихода, то дежурный по конюшне отказался показать, где стоят Дида и Федя; во-вторых, когда военные уводили из конюшни Победу вместо Диды (они стояли рядом), никто, как говорится, и «глазом не моргнул», так все были возмущены произволом, хотя и побаивались Васи.

На следующий день я вернулся в Москву из командировки и узнал обо всём этом. Я немедленно поехал в Министерство авиационной промышленности, зашёл в один из кабинетов одного из заместителей министра и позвонил К.Е.Ворошилову (В описываемый период К.Е.Ворошилов был заместителем председателя Совета министров СССР.) , который очень хорошо меня знал, а я его очень любил. Дозвонившись до него, я сказал:

– Климент Ефремович, я никогда к Вам не обращался с просьбой. Примите меня, пожалуйста: дело простое и несложное.

– Ну давай, приходи скорее, – был ответ.

Придя, я доложил ему суть дела. Он нашёл все мои действия правильными (не буду приводить все подробности разговора). После этого он снял телефонную трубку и позвонил Семёну Михайловичу Будённому (Будённый Семён Михайлович (1883-1973) – Маршал Советского Союза, трижды Герой Советского Союза; в описываемый период – командующий кавалерией Советской армии и заместитель министра сельского хозяйства по коневодству.) (главному коннику страны). Пересказав ему существо дела, Ворошилов сказал:

– Что же это такое: сегодня – лошадей забрали, завтра – детей, а потом жену уведут? Вот что: лошадей немедленно освободить, а Громов завтра тебе позвонит. Ты его прими, и чтобы всё было в порядке. А с Васей я поговорю.

Ворошилов позвонил Василию, но тот приехал к Клименту Ефремовичу только часа через два, так как нужно было «привести себя в порядок».

Интересно, что когда я обратился к президенту Академии сельскохозяйственных наук Т.Д.Лысенко (Лысенко Трофим Денисович (1898-1976) – Герой Социалистического Труда, академик, создатель псевдонаучного «мичуринского учения» в науке. В результате его деятельности были разгромлены научные школы в генетике, ошельмованы честные учёные, затормозилось развитие биологии и сельского хозяйства.) (а он тогда считался одним из самых передовых и прогрессивно настроенных учёных), то он, выслушав меня, безапелляционно ответил, что я прав и что новые изменения даже у ног лошади могут рассматриваться, как прогрессивные естественные изменения. Я изложил ему свои взгляды, заключающиеся в следующем.

Чем раньше начинается совершенство человеком живой природы, её переделка, тем эффективнее результаты. Воздействие, начиная с рождения жеребёнка, должно быть целесообразным. Фиделио II с самого раннего возраста жил на природе и следовал на прогулках за своей матерью Дидой по различной пересечённой местности. Ему уже тогда приходилось переходить ручьи, перепрыгивать через канавки, лежащие поперёк дороги, поваленные деревья и т.п. Когда ему было шесть месяцев, я ставил для него в манеже небольшие препятствия простейшего вида и он, бегая на свободе, с удовольствием прыгал через них, поощряемый кусочком сахара. Постепенное усложнение барьеров выработало в нём великолепную технику преодоления препятствий. Он никогда не тратил сил больше, чем это было нужно в том или ином случае, как бы «облизывая» препятствия, а не перелетая через них «с запасом», как говорят конники.

В полтора года его подседлали. К седлу его приучали осторожно, с тем, чтобы новые ощущения (не очень приятные, надо думать!) не вызвали бы у него бурю протеста. При объездке молодых лошадей это часто случается. Я считаю, что человек должен это делать так, чтобы не травмировать психику животного и не вызывать у него неприятных ассоциаций в будущем. В течение нескольких дней я расхаживал с ним рядом, приучая его к правильной реакции на повод. Когда жена осторожно села на него, он воспринял это, как норму, как хорошо объезженная лошадь. Поездив минут пять, жена слезла с жеребёнка, огладила его, дала кусочек сахара и… дальше всё пошло очень просто.

К одному году и 10 месяцам он, не задумываясь, прыгал под всадником – мастером спорта Куликовской – любые конкурные препятствия. Первые же его выступления вылились в блестящий фурор, но… кто бы мог подумать, что даже хорошее может быть воспринято патологически? Видимо, воспитание Васи было передано отцом в неподходящие руки!

А вот что произошло у Лысенко. Выслушав меня, он позвонил в секретариат Г.М.Маленкова (Маленков Георгий Максимилианович (1902-1988) – государственный деятель, в описываемый период – заместитель председателя Совета Министров СССР, курировавший вопросы сельского хозяйства.) , но того не оказалось на месте. Тогда Лысенко передал по телефону: «Скажите товарищу Маленкову, что Громов в своём деле прав, а его противники – консерваторы». Но он не знал, кто эти консерваторы (я ему не сказал). А когда он это узнал, то отказался от дальнейшего участия. Но, к счастью, всё стало на свои места. Тем более что Вася, после свидания с Климентом Ефремовичем, снова созвал Федерацию конного спорта СССР, на которой при мне объявил всем: «Михаил Михайлович оказался прав, а мы – неправы».

После этого все участвовавшие до этого в моём обвинении стали снова любезны со мной, ласково здоровались, как ни в чём не бывало.

Но осадок от всего этого оставил глубокий след в моём сознании и лежит тяжёлым бременем неизгладимо.

ОБ ОХОТЕ И ПРИРОДЕ

Я задумался: а стоит ли вообще писать о таком атавистическом увлечении, которое не всем современным людям понятно. Люди, выросшие (иногда поколениями) в городе, вообще не представляют себе, что это занятие может быть страстью, увлечением. Я знаю, например, что на вопрос: «Любите ли Вы собирать грибы?» некоторые совершенно равнодушно отвечают: «Нет, никогда их не собирал и не собираюсь этим заниматься». А ведь есть и другие, у которых при виде коричневой шляпки в траве вспыхивает радостно-волнующее чувство, которое порой невозможно выразить словами.

А кто же не знает, что собирать землянику, раздвигая душистую, свежую, цветистую траву руками и видя усеянное зрелой ягодой местечко, – не только удовольствие, а радость жизни?! Что может быть волшебней запаха земляники?! Кто может отрицать это? Когда понюхаешь только что набранную землянику, то кажется, что нет на свете и не может быть лучше запаха. Чудо свежести и услады ароматом! Я помню и сейчас, как, набрав целую кринку земляники на полянке возле молодого березняка, сам не зная почему прилег в пахучей траве на спину и смотрел в синее небо, по которому плыли ранние небольшие кучевые облака; слушал, как трещат кузнечики. А иногда надо мной порхали бабочки и мне тогда ничего не хотелось – я был в упоении. Я вспомнил этот случай по ассоциации. Когда я был уже взрослым, один музыкальный педагог мне рассказал, что П.И.Чайковский, лёжа как-то в траве и глядя в небо, почувствовал вдохновение и написал «Романс для фортепьяно фа-минор, сочинение 5-е», посвященный Дезире Арто (он был в неё влюблён).

А кто же не собирал лесной малины, припрятав в землю кринку деревенского молока? О, люди города, за праздничным столом, в табачном дыму так много высказывающие пожеланий здоровья и счастья! Ведь не говоря о силе впечатлений и смене настроений, наблюдение за живой природой, изучение её живого мира обогащает душу, развивает ум, повышает интеллект. А какие волнующие настроения – манящие, зовущие, томящие неразделённостью чувства?!

Несмотря на разные мнения, я решил всё же написать о своём отношении к охоте и участии в ней, тем более что «из песни слова не выкинешь» – книга-то озаглавлена «На земле и в небе», а мне часто приходилось охотиться «на земле». Думаю, что эти занятия и увлечения, если не многое, то всё же кое-что раскрывают в психологическом облике людей и, разумеется, оставляют в нём след творческой мысли. Поэтому я и написал эту главу.

Давайте вспомним И.С.Тургенева, его «Записки охотника». Если читатель внимательно прочитал главу о моём детстве, то он вспомнит, что ружьецо я получил в руки уже в семь лет. Это было начало, породившее страсть. Я начну не с самого интересного для малосведущего в этой страсти.

Лет 17-18-ти я как-то ненадолго, всего на 2-3 дня, навестил своё родное Терёбино, прихватив с собой своё малокалиберное ружьецо. Собираясь домой, я уложил вещи, смазал и упаковал ружьё и пошёл проститься с родными местами природы. Обходя рощу, что недалеко от дома, я увидел с высокого обрыва, сквозь кустарник, сидевшего на речке селезня, который меня не заметил. Что делать? Разные люди в этом случае поступили бы по-разному: один, не утруждая себя ничем, взглянул и прошёл бы мимо дальше, не обратив внимания вообще; другой – вспугнул бы птицу… А я? Конечно же, я не мог пройти мимо… Во мне вспыхнула страсть, аж «мурашки» пошли по телу.

Я неслышно удалился. Прибежал домой. Распаковал ружьё, протёр масло (иначе не будет точности в выстреле). Вернулся. Подкрался. Селезень продолжал сидеть… Выстрел – и удача… Вернулся домой, вычистил и смазал ружьё, снова его запаковал.

Страсть непреодолима. Уж если я загорелся страстью, то не только не поленюсь, но и преодолею что угодно с великим терпением и настойчивостью. Но при этом строгость к себе, контроль, анализ своих поступков всегда со мной, кроме одной страсти, которая «законов всех сильней». Но это просто к слову.

Но настоящая охота началась для меня примерно с 1935 года, когда я встретился с одним блестящим охотником, изумительным стрелком, большим, едва ли не уникальным знатоком охотничьего оружия – Вячеславом Константиновичем Радченко. Он-то меня и соблазнил поехать вместе с ним на охоту. Он был в то время начальником охотничьего хозяйства, поэтому места охоты ему были хорошо известны. Эти выезды оставили во мне неизгладимое впечатление. Только настоящему охотнику доступны и понятны чувства предвкушения при сборе на охоту накануне отъезда. Это предвкушение очень похоже на вдохновение.

В те времена дорога на Переславль-Залесский (город в Ярославской области.) была покрыта булыжником и до того избита, что ехать на автомобиле можно было лишь со скоростью не более 30-40 км/час. До Загорска природа не привлекала особого внимания. Разве лишь перед самым городком она ласкала наш взор. Проезжая это историческое место, невольно чувствуешь, как волнуют события, связанные с давно ушедшем временем.

За Загорском начиналась наша удивительно живописная русская природа. Особенно она восхищала золотой осенью. Тогда казалось, что едешь дорогой, ведущей в рай. Прямая дорога далеко проглядывалась: то круто спускаясь, то поднимаясь, она уходила как бы в таинственную даль, сама разукрашенная по сторонам желтеющими берёзами, кое-где вкрапленными красными осинками и, видимо для контраста, редко попадающимися тёмно-зелёными елями. Но особый колорит, восхищая взор, придавали дубы – то червонного золота, то величавые, буровато-хмурые. И вот наконец, между 101 и 102 километрами от Москвы, с левой стороны дороги, поражая манящей красотой, появлялся песчаный карьер, обрамлённый золотой осенью. Непередаваемой красоты уютное место в русском стиле. Это – традиционный небольшой привал охотников, передышка от дороги. Здесь они, любуясь природой, выпивали и закусывали, предвкушая приезд к замечательному егерю – Герасиму Журавлёву. После отдыха около карьера трогались дальше. И когда волшебно обрамлённая осенними красками дорога заканчивалась подъездом на пригорок, то перед вами внизу вдруг открывался Переславль-Залесский, а слева от него – Плещеево озеро со слегка желтеющей отмелью. За озером раскинулся рыбачий посёлок, вдали на горе виднелись старые монастыри, а за ними дальше – лес, дремлющий в синеющей мгле. Тут окружающая природа преподносила такое великолепие, такую красоту русской величественной картины, поражавшей грандиозностью и широтой просторов, что захватывало дыхание. Невозможно не остановиться, не налюбоваться и не насладиться чарующим видом, наполнявшим душу вдохновенными переживаниями. Волновали чувства, навеянные давней, ушедшей в века историей. Невольно вздохнёшь полной грудью и подумаешь: «Я – человек!» – и жизнь оправдана!

Описывая Переславль-Залесский, я невольно припомнил один случай в моей жизни: художница де Ля Босс писала мой портрет (теперь этот портрет – лучший из лучших в Научно-мемориальном музее Н.Е.Жуковского), а в это время её супруг, красивый старик, академик Кардовский (Кардовский Дмитрий Николаевич (1866-1943) – художник, заслуженный деятель искусств России, известный иллюстратор; М.М.Громов ошибается, называя его академиком.) , сидя в кресле и вспоминая Переславль-Залесский, рассказывал интересный эпизод из их жизни.

Сидели они как-то на берегу Плещеева озера в рыбацком посёлке на террасе, любуясь пленительной картиной русской природы. В дополнение к волнующей красоте на столе стоял русский самовар. Его шум, парок и запах угольков, порой доходящий с дохнувшим случайно ветерком, невольно всколыхнули в душе чувства, которые заставили Кардовского воскликнуть: «Эх, не хватает только русской тройки!». И надо же случиться, что в это время появился почтальон, ехавший на тройке.

Какие непередаваемо красивые минуты жизни мелькают порой. Невольно думается, как нужно уметь ценить даже минуты жизни, вызывающие чувство прекрасного.

Насладившись видом, трогаешься дальше, с еще неулёгшимися и неостывшими впечатлениями, и как-то не замечаешь непривлекательной картины города. И вдруг вновь приходится останавливаться. Почти рядом с дорогой стоит чудо старинной русской архитектуры – небольшой храм (насколько помню – ХVI века). Когда входишь в него и смотришь вверх, то удивляешься, каким образом могли люди в то время сделать этот купол? Но что совершенно поражает, так это акустика. Даже в простом разговоре голос окрашивается чудодейственным звучанием необыкновенной красоты. Слушаешь и поражаешься… Да! Поневоле, даже в записанных на пластинках рахманиновских церковных произведениях, слышен этот изумительный акустический пафос. Нет пока таких зданий, с такой особо прекрасной акустикой, где музыка или голос прозвучали бы с таким величием и силой очарования, как можно услышать в древних храмах.

При выходе из храма можно видеть остатки крепостного вала, когда-то окружавшего город.

Простившись с этой глубокой стариной, интерес постепенно переключается на нетерпеливое предвкушение приезда в деревню Конюцкое к Герасиму. Теперь уже недалеко. В 14 километрах за Переславль-Залесским, чуть не доезжая моста через речонку Нерль, в одном километре вправо от дороги, с пригорка видна деревня Конюцкое. Но попасть в деревню непросто. Просёлок на половине дороги, поперёк её, протекает ручеёк. Мостик через него сломан и кругом валяются доски и 2-3 брёвна. Обычно все ездят правее, прямо через ручей по торфяной грязи. Всё зависит от погоды: повезёт – можно проскочить. Но автомашина, приняв грязевую ванну, после этого бывает сама на себя не похожа, и потребуется немало вёдер воды из колодца, чтобы привести её в нормальный вид. Правда, иногда предупреждённый заранее письмом Герасим встречает гостей с топором и пилой уже у самого моста и подготавливает его для проезда. Это значит, что вам повезло: письмо было получено вовремя, и все улыбаются удаче. По приезде еле выходишь из машины, разминая ноги и всё тело.

Наконец-то, хорошо знакомая, давно забытая тишина, нарушаемая лишь пением петухов, гоготаньем гусей, мычанием телёнка, ласкает слух. Словом, попадаешь в родные объятия милой душе деревни. Это не дача с радио, магнитофонами и соседями.

У Герасима хороший дом. Сначала все вносят свои вещи и ружья в большую, светлую, чистую комнату. На стенах развешаны портреты предков и родных хозяина. Возле стен несколько кроватей для приезжих и один комод. На нём – керосиновая лампа, подсвечник, будильник и портреты. В середине комнаты – большой стол, на котором всё приготовлено для гостей: шумит самовар, возле него – горшок с топлёным молоком, подёрнутым розово-коричневой пенкой. Молоко такого вкуса можно получить только из русской печки. Окраска же этого молока… Нет, не берусь описывать ни его цвета, ни вкуса – это доступно разве только самому Н.В.Гоголю. Хотя топлёное молоко обычно подаётся лишь к чаю, но невозможно удержаться, чтобы не выпить сразу целый стакан. Хозяйка ставит на стол кринку сырого молока, только что принесённого из погреба. Не надо владеть сильным воображением, чтобы вспомнить его вкус и вид. Добраться до самого молока не так-то просто: оно сверху прикрыто такой соблазнительной густотой, с которой трудно сладить. Но уж если кринка попадала в мои руки, а рядом бывал кусок чёрного хлеба, то ни от того, ни от другого ничего не оставалась, кроме разве что ощущения, с которым сразу идти на охоту было невозможно. Да простит мне читатель, я с малых лет воспитан на молоке и предпочитаю его до сих пор любому напитку. Обмен впечатлениями с хозяином за столом затягивался из-за привезённых ему «лакомств» городского происхождения.

К нашему приезду к нему обязательно заходил его постоянный приятель, который всегда был весьма рад нашему приезду и участвовал в общем разговоре, а за трапезой не прочь был вкусить и «угощения». Невозможно не сказать несколько слов о хозяине – Герасиме и о его приятеле. Последнего все знали только по прозвищу «Святой». Первый был Хорь, а второй – настоящий Калиныч.

Герасим был настоящим полновластным хозяином в своём доме. Он всегда был женат. Отличный организатор и в доме и на охоте. Заранее им ставились шалаши, предусматривались и подготавливались места остановок. При переходах через ручейки он клал дерево и прятал в кустах посошок для надёжности перехода. Словом, всё у него было предусмотрено. В кожаной сумке у него всегда была сухая береста, спички, махорка, стакан, чай, хлеб, сахар и пр., к ремню прицеплен неизменный чайник из красной меди. Этот чайник, подвешенный на перекладине между двумя рогульками, воткнутыми в землю, быстро закипал на костре. Но с кем не бывает «случая». Герасим однажды «оскандалился». Приезжаю я к нему. Разговорились и выяснилось, что шалаши на тетерева не поставлены. «Как же это так?» – спрашиваю. «Да как, Михал Михалыч… Как у нас, у русских, бывает – всегда две причины – лень да некогда». Сам Герасим был отличным охотником, стрелком и знатоком всех повадок и особенностей психологии как птиц, так и зверей.

«Святой» получил прозвище, во-первых, потому, что был всегда холостяком, а во-вторых (и это главное) потому, что выше его сил и убеждений было срезать с живого дерева веточку или что-то сломать; он не мог стукнуть по голове рыбу, чтобы она уснула или свернуть шею подранку, что с искусством проделывал Герасим. Костёр он разводил только из сухого хвороста. Никакого ножа с собой он никогда не носил. На охоте же это был отличный гребец. А как он умел с шестом находить убитую дичь! Ни одна собака не могла бы этого сделать лучше. Он пробирался среди зарослей по слежавшемуся камышу. Это опасно, можно провалиться и нужно обладать навыком и ловкостью это проделывать, нащупывая шестом надёжные места для продвижения. Но дичь он находил просто блестяще. При всех его психологических особенностях и будучи верующим, он любил и готов был разбиться «в лепешку» за «угощение». Прозвище своё он оправдывал и своим внешним видом: представьте себе лицо русского мужика с карими глазами, а главное – с каштановой бородой такой величины и формы, что она могла вызвать зависть у кого угодно.

Выпивали оба мужичка «с разумом». Что Герасим, что «Святой» никогда больше 150 граммов за один приём не принимали, иначе, говорили они, делают только дураки. Но без 150 граммов работать, как они считали, нельзя. Вот выпьешь – и хорошо. После «закуски» они угощались 4-6 стаканами чая. На охоте, через каждые 4-5 часов, всё повторялось, но работа их шла блестяще. Герасим и «Святой» так умели грести, что даже любая, самая чуткая птица не могла их услышать.

А теперь о самой охоте. Обычно она (весной) начиналась днём, после небольшого отдыха по приезде. При выходе из дома я брал ружьё и патронташ, а Герасим – всё необходимое для того, чтобы провести день и ночь в лесу на берегу реки, а длинное утро следующего дня – для возвращения домой по течению.

Дом Герасима стоял на пригорке. Поэтому нужно было спуститься к реке, пройдя метров 250-300. При спуске разговоры могли вестись только шёпотом и то только до реки: там уже ни стукнуть чем-либо, ни разговаривать нельзя было. То, на чём надо было плыть, называлось «коняшкой». Это два выдолбленных дерева, соединённых поперечными досками. На передней доске лежало сено из осоки или солома, так как сидеть приходилось долго. На эту переднюю попереченку садился я – охотник с ружьём, а на корме – Герасим. Стоя с одним довольно длинным веслом, он отталкивал «коняшку», и охота начиналась уже сразу возле деревни.

Можно было плыть либо вверх по течению, либо вниз. Вверх было интереснее. Герасим, зная и учитывая повадки уток и направление ветра, так бесшумно грёб, что подавал на выстрел дичь с удивительным искусством. Вначале внимание моё было всецело мобилизовано на ожидание характерного шума, с которым срывались утки. Страстного охотника, особенно поначалу, этот бурный шум среди полной тишины, нарушаемой лишь чуть слышным, внезапно набежавшим ветерком, будоражит больше всего. Какой контраст – все эти звуки и шумы на реке после грохота городской суеты, забот, непрерывных смен настроений. Чувствуешь себя утонувшим в объятиях волшебницы природы.

Но вот минули мост. Дальше речонка вилась между кустарниками ольхи и камыша. Совсем смолкнул шум дороги. Вдруг Герасим тихонько настораживает меня своим «ш-ш-ш!». Проходим узенький проток в камыше и перед нами – первое плесо. Через несколько секунд – хлопанье крыльев и шум: взлетает селезень-кряква. Выстрел! Удача. И снова тишина… Нервы успокаиваются, настроение резко меняется. Внимание привлекает уже само плесо, оно кажется очень простым: окружено высоким камышом, кое-где растут кустарники или стоит отдельным деревом ольха. А всё же есть что-то чудесное и необыкновенно красивое в этом. И тишина… Но это только начало. Теперь мы входим в узкий коридор среди камыша значительно выше человеческого роста. Он долго тянется и успокаивает своим однообразием. Вдруг остановка. Оказывается, Герасим остановился, чтобы вынуть рыбу, попавшуюся в поставленную им сетку.

Пройдя этот камышовый коридор, я вижу начало длинного плеса. Оглядываюсь, Герасим грозит мне пальцем. Всё ясно: значит внимание…

Я не буду далее повторять моменты охоты, но не могу не поделиться сменой впечатлений от поразительных видов в природе. Становится понятным, откуда пошли прелести мрачной, чёрной воды Левитана… Среди этой чёрной глади – вдруг островок какой-то зелени и рядом с ней мелкие тёмно-голубые цветочки. Дунул ветерок, и упавший жёлтый сухой листочек, скользя по поверхности глади, спешит к ненаглядным голубым крохам. Забываешь, что ты на охоте – так сильно переключается настроение от блуждающего внимания.

А вот и первая остановка, чтобы просто размять ноги. На сухом берегу – громадная мохнатая ель. Крошечная полянка среди мрачного девственного леса. На поваленном, почти сгнившем дереве греется на солнце ящерица. Мы не понравились ей, и она быстро спряталась.

Через несколько минут плывем дальше. Герасим предупредил: «Сейчас будет длинное плесо. Тихо!». И действительно, не знаешь чему отдаться – природе или охоте. Справа – обрамлённая берёзами и редкими елями река, а слева чередуются берёзы, ивы, ольха. Зачарованный, забываешься. Только сильный всплеск и шум взлетающих уток молниеносно пробуждает внимание. Кончается плесо, и с левой стороны появляется чисто шишкинский пейзаж. Сухой берег, громадная старая сосна, небольшая полянка, окружённая берёзами и осинами. Это первое пристанище. Герасим разводит костер, а мне ничего не остаётся, как наслаждаться рябью, набегающей на зеркало плеса от коварного ветерка, да послушать, как шумит сосна, разговаривающая с этим ветерком. Смотришь, зачарованный, на воду, на отражённые в ней деревья в золотом осеннем убранстве и чувствуешь, как томится душа: просит и жаждет, чего-то ей не хватает… Не хватает ей и томит её неразделённое чувство. Чувство прекрасного и шум сосны напоминает романс Рахманинова… «Цветы, да старая сосна, да ты, мечта моя…» Кажется, в этот дивный момент жизни взял бы тёплую руку и прижался щекой к щеке, чтобы сказать: посмотри, как прекрасна жизнь, она – миг, она коротка, но она оправдана!..

С грустью бреду к Герасиму. Подкрепляемся. Я на охоте не пил, а Герасим после 150 граммов, которые он закусывал колбасой, выпивал несколько стаканов чая. Восстановив таким образом энергию, он предлагал завершить последний этап.

Тронулись. Слева, вдоль берега, потянулся высокий дремучий лес, справа – кустарник, а потом – болота, излюбленное место быстрокрылых чирков. В этом месте речка была узкой и для взлёта уток неудобная. Зная их повадки, я как-то отвлёкся, ничего интересного не ожидая, тем более что природа вокруг была хмурой и непривлекательной. Вдруг слева раздался резкий шум полёта: с сосны слетела птица. Я только хотел вскинуть ружьё, как услышал выстрел… Признаюсь, я отвлёкся и для меня этот выстрел был полной неожиданностью. Непростительная ошибка для охотника! Герасим успел бросить весло, схватить своё ружье и выстрелить по рябчику. Мне казалось, рябчик отлетел так далеко, что я даже не видел, где он и упал ли он. А Герасим молча пришвартовался к берегу, если так можно назвать большую кочку около дерева.

– Что ты? – спросил его.

– Как што? – тихо ответил он и молча побрёл с шестом по болотистому неприветливому берегу – то по воде, то перешагивая с кочки на кочку. Ушёл он далеко. Вскоре вернулся, а в одной руке – рябчик! «Да, – подумал я. – Вот что значит привычка». Герасим охотится в одиночку. Он всегда начеку, всегда готов к любой неожиданности, в любой обстановке. Молниеносная реакция, а результат – успех! Вот тут я ещё раз подумал: какая хорошая школа для лётчика-испытателя – повседневная жизнь, какая хорошая школа для него – охота! Всегда быть готовым к любой неожиданности, даже тогда, когда её и не ждёшь. Поругал я себя, огорчился. А Герасима похвалил, хотя он заслужил похвалы вдвойне. Мало того, что успел бросить весло и схватить ружьё, но ещё и (что совершенно удивительно и едва ли объяснимо) с такой быстротой так метко выстрелил после уже вторичного 150-граммового подкрепления… Но как я, проповедник умения надёжно владеть своим вниманием, т.е. всегда постоянно направлять его целесообразно и рационально, мог сам забыть об этом хотя бы на миг?! Да, это для меня – величайшая оплошность. Вывод может быть лишь один: психологический курок (особенно лётчика-испытателя) должен быть всегда взведён для выстрела в момент неожиданности в любой обстановке. Это был ещё один урок для меня. Я пишу о нём с надеждой, что он кому-нибудь тоже пригодится. Правда, все об этом знают, но… обычно всегда забывают.

Я забыл упомянуть, что, кроме этих двух попавшихся по реке пристанищ, выйти из лодки нигде нельзя. Несмотря на лес и кустарник, сплошные, преимущественно торфяные, болота. Иногда плывёшь мимо кустарников чёрной смородины и каких-то цветов, названия которым может дать разве только В.А.Солоухин (Солоухин Владимир Алексеевич (1924-1997) – писатель, воспевавший в своих книгах русскую природу и исторические традиции деревни.) . Он всегда описывает природу как настоящий ботаник. Не знаешь, что это – учебник, что ли? И всё ждешь романтики, но она закрывается писателем поразительным знанием названий.

Но вот и последнее пристанище. Маленькая сухая полянка. На ней слева – группа деревьев, закрывающих небольшое плесо. В деревьях – замаскированный шалаш для охоты с подсадной уткой. На полянке высится громаднейшая густая старая ель. Под ней разложена солома для ночлега и отдыха. Пока Герасим готовит ужин и чай, садишься в шалаш с подсадной. А с приближением сумерек в двухстах метрах от ели вскоре начинает тянуть вальдшнеп. Стемнеет – ужин у ёлки. Чуть заснёшь, а в час ночи Герасим будит. В километре с четвертью – глухариный ток. Тогда я ещё застал чудо-явление – ток до 30 глухарей. Среди мелкой кудрявой сосны, на кочковатом мокром месте пели красавцы-глухари. Когда их начинаешь различать в сумерках, подкравшись в песню, то не верится, что такая громадина ещё водится в наше время и может взгромоздиться на небольшую сосенку.

Некоторые читатели, особенно охотники, могут сказать: «Где же охота? Он пишет больше о природе». Да, пока я ещё ознакомил читателя с теми никогда незабываемыми необыкновенной красоты и разнообразия местами, которые невольно тревожат душу до сих пор. Когда их видишь, тогда душа полна желания чего-то ещё, жаждет, томится; ощущаешь какое-то неразделённое чувство, видимо, просто в отсутствии чарующего обаяния чуткой нежной женской души. Одиночество среди такой природы пробуждает где-то в глубине души смутное желание ответа. Вспомните Пушкина: «На холмах Грузии лежит ночная мгла, шумит Арагва предо мной! Мне грустно и легко, душа моя полна тобой – тобой одной». Вот где истоки вдохновения: они в чарующей, вечно прекрасной природе.

Конечно, я достоин упрёка, но что поделаешь с воспоминаниями и нахлынувшими настроениями! Перейдём лучше к самой охоте, к тем случаям, когда вспоминается всегда лучшее и, прежде всего, удача. Вот как раз я и хочу описать один из моих приездов с Герасимом к старой ели. Я только уснул под ней на сене после ужина, как вдруг слышу: «Пора, Михал Михалыч, выходить!». Темно. Герасим с перекинутой через плечо сеткой для дичи и ружьём стоял с тусклым фонарём в ожидании. Я взял свое ружьё, и мы тронулись к глухариному току. Герасим шёл впереди, как проводник, я – сзади. Прошли метров 800, и фонарь был потушен. Ещё 400 метров шли уже потише. Да и идти было тяжело: ветки деревьев и кустарников впотьмах требовали осторожности, а главное – нужно было соблюдать бесшумность.

Наконец, Герасим стал приостанавливаться. На третьей остановке, он, перестав дышать (чтобы лучше слышать), поднял палец и указал на ухо: слушай, мол. Перестал дышать и я. И тут услышал лёгкое щелканье, а за ним – песню. Сердце в такие моменты начинает биться чаще. Теперь – выдержка, терпение и неторопливость решают всё. Нужно ведь услышать начало песни, затем сделать 2-3 шага и обязательно застать конец песни. Это значит, вы уложились в тот момент, когда глухарь ничего не слышит. Пока он щёлкает, разглядываешь, насколько возможно, куда сделать ещё 2 шага, да так, чтобы не хрустнул сухой сучок, или не булькнула вода под ногой, иначе всё пропало. Направление песни в этот раз мне показалось левее обычного места тока. Но делать нечего, иду, вернее – подбираюсь потихоньку. Ещё совсем темно. Песню слышу как будто бы на таком близком расстоянии, что дальше идти страшно, нельзя, а глухаря не вижу. Вдруг он, хлопая крыльями, подлетел от земли вверх метра на полтора, и, снова чуть щёлкнув, запел. Тут только я понял, что он пел рядом с током, прохаживаясь по земле вперёд и назад, как бы по дорожке длиной шагов в 12-16. Он ходил прямо по земле, пел и изредка подлётывал, точнее подпрыгивал, хлопая крыльями, чтобы привлечь глухарку (подругу). Насладившись редкой картиной тока (пенья на земле), прижавшись к дереву, я держал ружьё, нацеленное на удобное для выстрела место. Наконец, когда стало чуть светлее, и я был уверен в прицеле, выстрелил в песню. Всё было кончено. Герасим шёл сзади шагах в 50-70. Скоро он тихо появился. Я стоял, тоже соблюдая полную тишину. Удовлетворённый егерь тихонечко вложил глухаря в сетку.

Минут через 5-7 мы услышали новую песню, на этот раз прямо по направлению обычного тока. Я снова пошёл в песню. Начало светать. Вдруг невдалеке слетела глухарка, а за ней – молчун. Я приостановился… Песня продолжалась, правда, после долгого щёлканья. Вдруг я услышал и увидел, как снова взлетели глухарка и молчун. Но певец так распелся, что неожиданно взлетел, сел на толстый сук сосны передо мной шагах в шестидесяти и, снова прищёлкнув, запел. Я выстрелил в песню, и глухарь упал. Видимо, это был главный певец. Я был тогда ещё недостаточно опытным охотником. Теперь я не могу себе этого простить…

Но что это? Герасим вдруг остановился и показывает мне направление, где пел ещё один. Я прислушался и поразился. Было уже почти светло. Двигаюсь в песню и помню, что у меня в ружье только один патрон дроби №4. Всё объяснилось: сделав четыре приближения в песню, я услышал как иногда квохчет глухарка. После её голоса начинает заливаться певец… Я, конечно, волновался, так как стало уже настолько светло, что запела первая певчая птичка. Подойти надо было поближе, но страшно: можно спугнуть глухарку. Из-за этого путь мой удлинялся: я старался оставить глухарку в стороне, а время уже светлое. Но счастье мне во многом в жизни сопутствовало. Наконец, я поднял в песню ружьё шагах в 25. «Ну, – подумал я, – пой последний раз в жизни». Выстрел… и влюблённый бедняга погиб, не слыша выстрела… Редкая удача. Взять три глухаря за одно утро – это просто везение. Волнение! Какое волнение! Долго не успокаивающееся, продолжающееся ещё долго после окончания охоты на глухаря. Это была моя самая интересная и любимая весенняя охота. Она действенная и сильно волнующая.

* * *

А теперь – курьёз: то, что бывает только на охоте. Но это – не «охотничий рассказ», а подлинная действительность. Однажды В.К.Радченко, великолепнейший стрелок (о котором я уже говорил), я и ещё один отличный охотник, тронулись на серых куропаток. С нами был пойнтер Чарли. Эта собака была уникум в смысле натаски. Её хозяин решил, что не убить птицу после стойки собаки охотник не имеет права, а поэтому Чарли делал стойку-подводку и после выстрела мгновенно бросался вперёд и приносил любую птицу. И вот мы втроём вышли на поляну, где водились куропатки. Вдали виднелся лесок. В районе охоты пустили Чарли и, представьте, он, через шагов сто, вдруг делает стойку! Мы идём рядом, все трое. Чарли дрожит от волнения. Подводка: взлетает стая – штук 50 куропаток в 30 шагах! Три дуплета – ни одна птица не упала… Чарли бросается вперёд, вынюхивает и… смотрит на нас с удивлением. Скандал! Он подбегает к нам. Хозяин огладил его и снова послал: «Вперёд!». Чарли пошёл на центральную группу, так как куропатки разбились на три группы. Мы видим: снова стойка… Подходим. Взлёт… Три дуплета – ни одна птица опять не упала! Чарли бросился вперёд и, с недоумением глядя на нас, вернулся к нам. Я заметил, что одна куропатка пошла вправо и, видимо, села. Дальше начинался лесок. Я послал Чарли в сторону этой куропатки. Вижу – стойка. Подхожу к нему и тут… Незабываемая на всю мою жизнь картинка: шагах в 10 от меня Чарли, дрожа от волнения, чуть повернул голову в мою сторону и смотрит на меня взглядом (что это был за взгляд!), говорящим: «Ну, если ты, мерзавец, и сейчас не убьёшь птицу и промахнёшься, то я тебе «руки» не подам». Столько выразительности и осмысленности было в этом взгляде, что забыть его невозможно. Он подтянул. Выстрел! Куропатка упала. Чарли, с огромной радостью и удовлетворением, подал мне птицу. Я огладил его и поцеловал. Он заслужил большего. Поцелуй больше удовлетворил моё волнение, чем его. Кусочек сахара он взял: был слишком взволнован, но и доволен был до предела.

А вот и последний коротенький «охотничий случай». Мы вдвоём: Радченко и я вышли осенью на пригорок, окружённый березняком. Там водились тетерева. Вдруг слышим шагах в 100 за березняком выстрел. Через несколько секунд видим летящего мимо нас, шагах в сорока, тетерева. Я стреляю. Тетерев падает. Я оглянулся на Радченко и, к моему удивлению, заметил, что из кончика ствола его ружья идёт легкий дымок. Он смотрит на меня и спрашивает:

– Вы стреляли?

– Да, – отвечаю, – а Вы?

– И я тоже!

Мы оба рассмеялись: такая поразительная одновременность едва ли может ещё когда-либо повториться. Я не сомневаюсь, что подстрелил тетерева он.

Все эти охоты происходили недалеко от Переславля-Залесского в чудесном охотничьем хозяйстве, где протекала небольшая речонка Нерль. Теперь там идут торфоразработки. Читатель-охотник, может быть, мы теперь вместе вздохнём?!

Да, что было, то прошло. Теперь я не мог бы охотиться по зверю. А когда подумаешь, да вспомнишь подранок, то, кажется, начинаешь терять к себе уважение. Но ведь обжорство тоже – хорошая, но и ужасная страсть!

МЫСЛИ ОБ ИСКУССТВЕ

Как-то со знакомыми зашёл разговор о поэзии, о литературе и вообще об искусстве. Не обошлось, конечно, и без модного слова «абстрактное» в искусстве. Мне давно надоели бредни о недосягаемом, недостижимом для «недоросших» и поэтому захотелось, наконец, подойти к определению этого явления с позиции хоть сколько-нибудь обоснованной (хотя бы логично). Поэтому я и хочу высказать своё мнение.

Я, как и любой человек, сужу об искусстве со своей субъективной позиции, обосновывая её теми усвоенными мною познаниями, которые образовали во мне мой личный духовный облик, моё мировоззрение. И, конечно, сужу с того уровня понимания, до которого я смог дойти на основании моего жизненного опыта, наблюдений, изучений и, как и у всех, на основании тех интеллектуальных возможностей, которые отпустила нам природа. Я – не искусствовед. Самое моё сильное и вполне определившееся познание – это техническая деятельность человека и её совершенствование. С этих позиций меня трудно и едва ли возможно сдвинуть. Я думаю, что жив до сих пор и остался без царапины на теле и совести только благодаря точно установившимся убеждениям в этой области. К решению любого вопроса я стараюсь подойти (и это самое трудное) с объективной точки зрения, с точки зрения научного объяснения. Но в последнем, т.е. в научном обосновании, нужно быть предельно осторожным, ибо в понятии «наука» должно присутствовать понятие «истина». Оно должно быть определено точно, так как истина может быть только абсолютной.

Искусство – одно из видов творчества. А это означает, что оно – тоже историческая потребность, притом присущая и доступная только лишь человеку. Творчество возможно лишь при условии наличия дарования и абстрактного мышления. Естественно, чем выше эти качества, тем выше и достижения. Искусство – это творческое отражение действительности в художественной форме и образах, совершенное мастерство и умение. Основные виды искусства: живопись, ваяние, зодчество, поэзия, музыка и танцы.

Нормальным явлением нужно считать стремление творца любого вида искусства творить для народа. Это естественная потребность человека в желании разделить свою духовную жизнь с другими людьми. Чем доступнее, чем тоньше и глубже выражена цель в творении, тем ценнее его дар, тем полезнее его творчество для людей. Порой эта цель по доступности понимания требует высокой интеллектуальности, но неизбежно бывает разгадана. В этом случае требуется природный дар и настойчивый труд. Надо признать, что эта цель – искусство для народа – логична, нормальна и обязательна, как имеющая оправдание и смысл. Именно такое толкование должно быть у наших искусствоведов, в подавляющем большинстве – высокообразованных людей.

Абстрактное же искусство, вызывающее бесконечно различные толкования и споры, почти всегда недоступно пониманию нормального человека. Эти разногласия объясняются совершенно неясным и противоречивым определением смысла и содержания самого слова «абстракция».

«Толковый словарь русского языка» под редакцией профессора Д.Н.Ушакова даёт такое определение: «Абстракция: 1.Мысленное отделение каких-нибудь свойств и признаков предмета от самого предмета (научн.). Отвлечённое понятие (книжн.). 2.Неясное, туманное выражение мысли (разг. неодобрит.)». Посмотрим теперь, как объясняет это слово С.И.Ожегов в своём «Словаре русского языка»: «Абстракция: 1.Мысленное отвлечение, обособление от тех или иных сторон, свойств или связей предметов. 2.Отвлечённое понятие, теоретическое обобщение».

Всю жизнь я пользовался законами психической деятельности, открытыми И.М.Сеченовым, а позже подтверждёнными, расширенными и углублёнными И.П.Павловым. Это – фундамент моих формул, которые на 9/10 позволили мне остаться живым. Перехожу на этой основе к рассуждению об абстракции и её роли в искусстве.

Приведенные выше определения начинаются со слова «мысленное», означающего психический акт, т.е. вторую треть рефлекса. А что же кроется в первопричине (а она «всегда лежит вне нас», как говорил И.М.Сеченов) – неизвестно. Но существует она обязательно. Первая треть рефлекса – первопричина для начала мышления – ничто иное, как явление только реального мира. Вторая часть рефлекса (по И.М.Сеченову) – определённый психический акт, то есть мышление (мысленное представление). Очевидно, у нормального человека с нормальной психической деятельностью этот психический акт всегда нацелен на стремление к познанию, к какому ни на есть реальному выводу, к пониманию этого явления. У ненормального человека – ненормальная психика (патологическая), поэтому и приводит его к патологическому выводу. Таким образом, третья часть рефлекса – мышечное движение (внешнее выражение психической деятельности) – соответственно и выражается или в нормальной форме (понятной всем) или в ненормальной (непонятной для нормального человека).

Поговорим о разнице в толкованиях Д.Н.Ушакова и С.И.Ожегова. Ушаков говорит о «мысленном отделении каких-нибудь свойств и признаков предмета от самого предмета», а Ожегов – об «отвлечении, обособлении от тех или иных сторон, свойств или связей предметов». Расхождения в понятии самого определения слова «абстракция» явны. В первом случае, например, можно мысленно представить себе запах розы (это – её свойство, признак): войдя в комнату, мы улавливаем запах розы, не видя её, – это признак её присутствия в комнате. Во втором случае Ожегов говорит об отвлечённом понятии, теоретическом обобщении, заложенном в слове «абстракция». Разумеется, всё это только мысленное, но не осуществлённое мышечным движением, т.е. третьей частью рефлекса. Ибо в этом случае была бы не абстракция, а реальное явление. Можно ли представить себе мысленное отвлечение, обособление, например, звука фортепьяно от звучания многих инструментов оркестра, от связи этих звуков? Неправда ли, трудно? Но можно. Итак, мысленно себе можно представить всё, что угодно, в том числе – любое творение. Это – абстракция. Можно вести подсчёт в уме, это – абстрактное действие; а если всё это записать – это уже реальность. Можно слышать, наблюдать, видеть, думать и воображать всё что угодно – это абстракция; но записывать, повторять вслух – означает включать мышечную систему, это – реализм.

Нарисованный белый квадрат, а внутри него – чёрный квадрат – это не абстрактивная живопись; это – реальное, но патологическое явление в искусстве.

Для правильного понимания моих высказываний об искусстве я даю своё собственное определение-толкование слов «абстракция» и «абстрактное мышление»:

АБСТРАКЦИЯ – это: 1.Мысленное представление, определяющее познание действительности. 2.Мысленное представление о познании истины в действительности.

АБСТРАКТНОЕ МЫШЛЕНИЕ – это: 1.Средство познания действительности. 2.Средство, ведущее к познанию истины. 3.Творческое мышление. 4.Способность к синтезу из познания постоянства условий во взаимосвязи определённых элементов Вселенной (природы) для определения истины явления.

ИСТИНА – это: 1.Действительность, обусловленная постоянством условий во взаимосвязи определённых элементов Вселенной (природы). 2.Цель познания. 3.Закон Вселенной.

Исходя из этих моих толкований, следует поставить вопрос: может ли быть какой-нибудь вид искусства абстрактным?

Да, конечно. Музыка, как один из самых прекрасных видов искусства, безусловно, абстрактный вид. Я начинаю с музыки, потому что опять вспоминаю А.С.Пушкина: «Из наслаждений жизни одной любви музыка уступает…». Так Александр Сергеевич по достоинству выразил в поэтичной форме воздействие музыки на человека. Она является не только самостоятельным видом, но и во многих случаях выступает во взаимодействии с другими видами для усиления эмоционального воздействия, углубляя красоту, обогащая гармонию звучанием. В этом – её непревзойдённое значение.

И.С.Тургенев гениально подтверждал абстрактное воздействие музыки в «Вешних водах»: «Не берёмся описывать чувства, которые испытывал Санин при чтении этого письма – они глубже, сильнее и неопределённее всякого слова: одна музыка могла бы их передать». Не симптоматично ли, что такой великий писатель призывает на помощь музыку! Это – оправдание и мнения Пушкина!

Музыка обогащает выступление певца, сопровождая его. Она специально пишется для хореографии, танца и т.д. Музыка выражает наши чувства, переживания, настроение действительно в абстрактной форме. Она говорит с нами в характерно-эмоциональном стиле. Музыка, как наиболее древний вид искусства, проникает в нашу жизнь и не только сопутствует ей в самых разнообразных случаях, но и углубляет настроение, впечатление от происходящего либо пафосом величия, либо весельем, либо печалью. А главное – всё выражается в прекрасной художественной форме. Глубина и сила её эмоционального воздействия кажутся непревзойдёнными.

В музыке благозвучность, стройность звуков вызвали учение о гармонии – правильном построении созвучий для композиции. Гармония во всём – источник чувства прекрасного. Это – закон природы. Дисгармония вызывает неприятные чувства, как неорганизованное, противоестественное звучание.

Особенно велик, как мне кажется, в искусстве построения гармонии звука С.В.Рахманинов. Его романсы – это ансамбли фортепьянной музыки с вокалом, в них – тонкая, изящная, прозрачная лирика. Смысл простых слов углубляется музыкой. Начинаешь понимать, что прекрасное вечно и бесконечно.

Сергей Васильевич Рахманинов – мой любимый композитор. Его музыка эмоциональна и проникнута преимущественно трагедией, что импонирует моему духовному складу. В его музыке с неповторимой выразительностью, глубиной, тонкостью, проникновением и многообразием отражаются человеческие переживания и душевное состояние. Поэтому для его композиторского и исполнительского творчества так характерны кульминационные, насыщенные необычайной эмоциональностью и выразительностью взлёты, которые часто оканчиваются контрастным, неожиданным умиротворением. Музыка передаёт это необычным, присущим только Рахманинову, сочетанием звуков в аккордах, оформленных полутонами. Одна нота, заканчивая тему на фортепьяно, передаёт её другой ноте и другому инструменту (флейте, например), присоединяя к ним другие инструменты оркестра. А в результате раскрывается новое содержание, новая идея, тема…

Максимальная степень дарования выявляется и достигается колоссальным трудом. Только при этом условии появляются шедевры в любом виде деятельности – труде и искусстве. Но, с другой стороны, шедевр возможен лишь при даровании высшей степени. В искусстве существует поговорка «Важно не столько КАК (в смысле качества) и ЧТО (содержание), а КТО (индивидуальность, интеллект)».

А.С.Грибоедов признавал для себя самой лестной похвалой слова П.А.Катенина (Катенин Павел Александрович (1792-1853) – поэт, переводчик, критик, театральный деятель.) о том, что в его комедии «Горе от ума» «дарования более, нежели искусства». В своих дальнейших рассуждениях Грибоедов явно недооценивает искусство в проявлении дарования. Без труда нет искусства, как и без дарования.

* * *

Хореография также является абстрактным видом искусства. Танцы всех видов являются абстрактным выражением настроений и чувств на сексуальной основе. В балете темы также преимущественно отображают чувства и настроения во взаимоотношениях людей, характеризуются сюжетной широтой содержания. Выразительность танца воспевает любовь («она законов всех сильней»). В любви родилось чувство блаженства. Поэтому все виды танцев – стремление к прекрасному. Особый стиль пластичных и ритмичных движений в гармоничной композиции характеризует хореографию. Танцы, как и музыка, – древнейший вид искусства. Гениальные образцы исполнения требуют феноменального самоотверженного труда от исполнителя и, конечно, одарённости. Типичным является ярко выраженное стремление к прекрасному. В той или иной степени, но в каждом виде, это стремление явно выражено. Это свойство, присущее каждому виду искусства, – его величайшее достоинство, порождающее облагораживание человеческих душ. В хореографии это особенно удаётся, потому что она чаще всего воспевает самое красивое, самое сильное чувство – любовь. Балет – это ансамбль музыки и танца, пленяющий воображение и вдохновенно облагораживающий человеческую душу.

* * *

Невольно напрашивается вывод: прекрасное в действительности и в искусстве не может быть познано безотносительно друг к другу. И природа, как и любовь, в этом познании – зачинатель во всём, что встречается чудесного в окружающей обстановке. Я напомню: разве сама женщина – не источник вдохновения? Разве слово «блаженство» рождено не в любви?

А вот примеры о творцах музыки. Вдохновенная «Прелюдия ре-бемоль мажор №15» Ф.Шопена родилась у композитора под впечатлением от падающих капель дождя, когда он волновался за жену, ушедшую на прогулку в такую непогоду. А П.И.Чайковскому очарование летнего неба и душистой травы навеяло романс для фортепьяно фа минор, сочинение 5-е.

Искусство по своему существу является особым видом науки о прекрасном, ибо искусство – одна из высших форм выражения и освоения действительности. Я лично не приемлю в искусстве творений, представляющих отрицательные явления – безобразные, отталкивающие, пошлые; ведущих к патологическому понятию о сущности целей существования на Земле.

Однако форма искусства не всегда сочетается с понятием о прекрасном, об эстетических явлениях. Для объективного суждения о формах искусства нельзя прийти к истинной их оценке, не опираясь на научные понятия и на материалистическое мировоззрение. Любой иной путь может привести лишь к заблуждению, к абсурду, к патологии, к пустой трескотне безосновательных споров.

Эта трескотня чудесно описана И.М.Сеченовым в начале его книги «Рефлексы головного мозга»: «Вам, конечно, случалось, любезный читатель, присутствовать при спорах о сущности души и её зависимости от тела. Спорят обыкновенно или молодой человек со стариком, если оба натуралисты; или юность с юностью, если один занимается больше материей, а другой – духом. Во всяком случае, кто-нибудь из них, наверное, мастер обобщать вещи необобщимые (ведь это – главное в характере дилетанта), и тогда скучающая публика угощается обыкновенно спектаклем вроде летних фейерверков на петербургских островах. Громкие фразы, широкие взгляды, светлые мысли трещат и сыплются, как ракеты. У иного из слушателей – молодого, робкого энтузиаста – во время спора не раз пробежит мороз по коже; другой же слушает, притаив дыхание; третий сидит весь в поту. Но вот спектакль кончается. К небу летят страшные столбы огня, лопаются, гаснут… и на душе остаётся лишь смутное воспоминание о светлых призраках. Такова обыкновенно судьба всех частых споров между дилетантами, они волнуют воображение слушателей, но никого не убеждают».

А ведь именно человеческая речь (вторая сигнальная система), как и точные науки (например, математика), является наиболее ярко выраженным признаком абстракции, средством для понимания, взаимопонимания и постижения истины. Они особенно ясно и ярко отвечают этому понятию. Итак, абстракция – это средство для достижения цели и для понимания и взаимопонимания, для постижения истины. Недоступность понимания каких-либо явлений (и особенно недоступность взаимопонимания) проявляется в тех случаях, когда абстракция подменяется патологией, т.е. нарушением постоянства существующих законов природы. Такие конфликты часто возникают в искусстве (особенно – в изобразительном).

* * *

Чтобы легче воспринять мои дальнейшие рассуждения, мне хочется дать определение ещё нескольким словам, начиная с толкования слова «человек». Это понятие должно быть точно выражено следующим образом: это – живое существо, обладающее даром речи, творчеством и наивысшими качеством и степенью абстрактного мышления, недосягаемого для животных.

Творчество – это историческая способность и потребность сделать новое, небывалое (открытие, изобретение), познать непознанное, изведать неизведанное, видеть, что можно сделать лучше, чем сделал сам или другой. Творчество осуществимо лишь благодаря абстрактному мышлению, дарованному человеку природой. Взаимосвязь абстрактного мышления и творчества – это источник прогресса. Абстрактное мышление и творчество человека – источники создания организации общественного труда, недоступного для всех других живых существ.

В «Толковом словаре» едва ли можно уловить разницу в толкованиях слов «творчество» и «созидание». А они по существу совершенно различны. Созидать – значит осуществлять творческое решение.

Напомню, что в результате воздействия и влияния на человека окружающей среды, обстановки, различных событий в нём появилась потребность создать искусство. Танцы, песни, музыка, а затем изображение окружающего – самые древние виды искусства, возникшие в человеческом обществе и созданные человеком. То, что выражало его настроения, чувства и пр., т.е. его внутренний мир, вершилось в абстрактной форме, но иногда изображалось и в реалистической форме. Несомненно, и чувство прекрасного родилось в человеке под воздействием окружающей обстановки и конечно не могло не отразиться в его искусстве. Несомненно и то, что этой обстановкой, особенно на заре существования человечества (но, безусловно, и впоследствии), природа всегда была основоположником прекрасного. В природе всегда бесспорно существует постоянство гармонии красок. Это постоянство гармонии красок из века в век своим чарующим воздействием на человека вызывало в нём и утвердило бесконечным повторением безусловный рефлекс – чувство прекрасного. Итак, гармония во всём – источник чувства прекрасного! Это – закон природы! Искусство стало для человека потребностью и необходимостью, как для творчества, так и для восприятия.

* * *

Искусство – это действительность в художественной форме (быть может, даже в идеализированной форме).

Импрессионизм, отвергающий реалистическую форму, на самом деле реалистичен, но говорит о поверхностном, неточном, восприятии действительности. Искусство призвано углублять восприятие. Идеализация, особенно в реалистическом искусстве, вызывает у воспринимающего чувство восхищения, чувство прекрасного.

В действительности, нередко человек не улавливает того, что не может раскрыть искусство. Особенно это присуще непревзойдённым шедеврам реалистического искусства. Оно может тронуть такие струны души, таящиеся в её глубине, о которых сам человек и не подозревал. Тем и ценно искусство, что оно облагораживает душу, поднимает интеллект человека. То, что принято называть абстрактным искусством, обычно недоступно пониманию нормального современного человека.

В абстрактных изображениях действительность не только искажена до неузнаваемости, но и изображена патологически. Она не воспринимается человеком с нормальной психикой не только как искусство, а даже как бред, ибо даже в бреду иногда произносятся отдельные осмысленные фразы.

Итак, у абстракционистов пропадает в изображении доступность понимания и восприятие прекрасного для нормального человека. А ведь именно чувство прекрасного пробуждает в человеке лучшие его душевные свойства, рождающие и утверждающие прекрасное в жизни, в его творчестве, в любви, мечтах, желаниях, стремлениях, душевных порывах. Искусство ценно своей доступностью. Это – его цель, ибо оно – всегда одно из видов воспитания. Конечно, доступность в некоторых случаях зависит от интеллектуального уровня развития или практического освоения специфики данного вида искусства. Но искусство должно стремиться к популярности, несмотря на всю его сложность, ибо оно всегда стремится к истине. Чудесный пример такой концепции преподали в науке основоположники материалистической психологии И.М.Сеченов и И.П.Павлов. Всё самое сложное, выраженное ими, стало простым и доступным пониманию 16-17-летнему юноши.

Абстракционисты могут лишь утешиться тем, что патология – это тоже действительность. Но она не оправдана ни потребностью, ни необходимостью. Почему красив закат? Краски меняются каждые две минуты, а от него глаз нельзя оторвать? Отвечаю: потому что гармония красок в природе всегда совершенна и постоянна!! Гармония – это закон, вызывающий чувство прекрасного. «Порой опять гармонией упьюсь…», – писал А.С.Пушкин. «Всё в ней – гармония, всё – диво…» Вот как ценил Пушкин гармонию!

* * *

Скульптура замечательна и прекрасна тем, что в подавляющем большинстве её творений воспевается величайшее и совершеннейшее живое существо, непревзойдённое совершенство Вселенной – человек с его деяниями, чаяниями и надеждами. Форма, линии, симметрия, пропорции всегда в гармоничном сочетании в своём стремлении убедительно и выразительно показать внутреннее содержание, идею творения. Однако не всегда в привлекательной, убедительно прекрасной форме. Как и в любом виде искусства, в скульптуре особенно пленяет стремление к отображению лучших положительных свойств человека и его деяний. Такие творения призывают к понятиям об идеалах, стремлению к прекрасному. Увлечение некоторых скульпторов, да и искусствоведов, монументальностью в наше время во всех случаях творчества приводят иногда к примитиву и неоправданной грубости, вызывая отталкивающее чувство. Форма и стиль в этих случаях не соответствуют красоте, гармонии, идее.

Лучше Н.В.Гоголя не выразишь мысли об архитектуре: «Архитектура – та же летопись мира. Она говорит тогда, когда умолкают песни и предания». У всех наций мы видим разный вкус и понятие о прекрасном в архитектуре. Но стремление к прекрасному, как и во всех видах искусства – это основа основ в искусстве. Это исторически подтверждает бытие человека с самого момента его появления на нашей непревзойдённой планете. Когда вникнешь в смысл искусства, то кажется, что как ни коротка наша жизнь, но она оправданна! Но прогресс в архитектуре, как и многое в нашей жизни, преподносит стремление к утилитарности, часто изменяя понятию о чувстве прекрасного.

* * *

Невозможно говорить об искусстве в отрыве от понятия морали. Взаимосвязь между ними неизбежна. В литературе (как в прозе, так и в поэзии) главным образом освещаются вопросы морали. И поскольку возникают полюсно-противоположные мнения в отношении самого понятия морали, то необходимо сказать, что эта весьма сложная проблема зависит от многих причин, времени, а также от природных данных человека. А искусство призвано освещать, главным образом, именно эту сторону жизни человека.

Интересно, что А.С.Грибоедов называл свою героиню (Софью) «негодяйкой» (в своём письме к С.Н.Бегичеву), в то время как И.А.Гончаров писал, что «вообще к Софье Павловне трудно отнестись несимпатично: в ней есть сильные задатки недюжинной натуры, живого ума, страстности и женской мягкости». Более того, Гончаров находит, что в Софье, «в её чувстве к Молчалину есть много искренности, сильно напоминающей Татьяну Ларину Пушкина». Трудно согласиться с мнением Гончарова о «недюжинности натуры и живого ума» Софьи. Это опровергается её неспособностью к наблюдательности и дальновидности в правильной оценке поведения и поступков людей (того же Молчалина). Поражает различие мнений о Софье таких крупных талантов, как А.С.Грибоедов и И.А.Гончаров.

И.А.Гончаров находил некоторое тождество между Софьей Грибоедова и Татьяной Пушкина… Но прежде чем говорить о моральном облике Татьяны, хочется немного сказать о самом Пушкине. Характерные для Пушкина восприятие и оценка чувств отражены в его поэзии: «Из наслаждений жизни одной любви музыка уступает», «Нет и счастья без любви». Или:

И ведаю – мне будут наслажденья

Меж горестей, забот и треволненья.

Порой опять гармонией упьюсь,

Над вымыслом слезами обольюсь,

И может быть на мой закат печальный

Блеснёт любовь улыбкою прощальной.

Напомню, что часто источником вдохновения для его поэзии являлась природа, но почти всегда она влекла к источнику блаженства – любви. Несмотря на оптимистичную натуру, в его философии проглядывали черты, говорившие о пессимистическом направлении:

Но не хочу, о, други, умирать,

Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать…

Ум Пушкина опережал научные определения, возникшие уже после него. Но в своих мыслях он великолепно выразил зависимость между разумом и моральным чувством. В стихотворении «Рассудок и любовь» Пушкин приводит пример борьбы разума и морального чувства. В результате: «Рассудок что ж? Рассудок уж молчал». А ведь это сказано задолго до определения воли, данному И.М.Сеченовым в 1860 году: «Воля не есть какой-то безличный агент, распоряжающийся только движением, это деятельная сторона разума и морального чувства, управляющая движением во имя того или другого, и часто даже наперекор чувству самосохранения. При том в деле установления понятия воли вовсе не важно то, вмешивается ли она в механические детали заученного сложного движения, а важна глубоко сознаваемая человеком возможность вмешиваться в любой момент в текущее само собой движение и видоизменять его или по силе, или по направлению. Эта-то ярко сознаваемая возможность, выражающаяся в словах «я хочу и сделаю», и есть та неприступная с виду цитадель, в которой сидит обыденное учение о произвольности». Пушкин великолепно в поэтической форме изобразил эту борьбу. Оно выглядит самой действительностью, ибо его искусство реалистично!

Любовь – это чувство, при котором разум (далеко не так уж и редко!) умолкает. «Она законов всех сильней» – эта единственная фраза-истина в либретто «Кармен» (весь остальной текст либретто гаснет перед новеллой П.Мериме, психологические портреты которого написаны с такой интеллектуальной тонкостью, яркостью, глубиной и силой дарования, что их можно признать уникальными). Пушкин, описывая мораль того времени, с такой лёгкостью, а вместе с тем и с глубокой философской мыслью выражает жизненную правду: «Привычка свыше нам дана, замена счастию она» (по поводу брака матери Татьяны). Ведь мать Татьяны была выдана замуж за нелюбимого человека. Это более чем безнравственно с точки зрения современного понятия о морали. Это – преступное надругательство над самым прекрасным из всех чувств человека. То же произошло и с Татьяной, когда на её девичью грёзу-порыв Онегин ответил отказом неопределённого чувства. «Учитесь властвовать собой!» – какие, кажется, простые, но жестокие слова! Татьяне они принесли страдание. Нельзя так грубо и жестоко отвергать самое светлое, самое прекрасное чувство! Люди часто забывают, что неразделённое чувство для другого человека – пытка.

Онегин не был тем, кем он был, от природы. Воспитание, среда толкали его жить лишь одними развлечениями. Ему не привили страсти к какому-либо виду труда или того, над чем он мог бы задуматься. Поэтому и к любви он относился сначала легкомысленно, как к «науке страсти нежной». А потом?

Я думал: вольность и покой –

Замена счастью. Боже мой,

Как я ошибся, как наказан!

Когда он встретил замужнюю Татьяну, в нём возникло не «мелкое чувство», как осудила его Татьяна. Она призналась, что она продолжает его любить, но, тем не менее, так же жестоко отказала Онегину, как и он ей в своё время. Она предпочла остаться с нелюбимым, но уважаемым ею, генералом в соответствии с моралью века, в соответствии с врождённой и воспитанной порядочностью в понимании брачных уз.

Однако другая литературная героиня прошлого века – Анна Каренина Л.Н.Толстого – поступила иначе: покинула свет, оставила (конечно, не насовсем) сына и такого же положительного, но нелюбимого, мужа, как и генерал Татьяны.

Пушкин и Толстой, в сущности, писали об одном и том же: у той и у другой героини обстоятельства жизни сложились трагично. Это характерно для положения женщины того времени. Традиции брака во всех классах общества были довольно схожи, и едва ли их можно признать современному человеку.

Но вот что интересно – в одной и той же обстановке героини поступили по-разному. Анна Каренина предпочла то же, что и героиня стихотворения А.Н.Апухтина «Письмо»:

Она не задрожит пред светским приговором,

По первому движенью твоему

Покинет свет, семью, как душную тюрьму,

И будет счастлива одним своим позором!

Крепкая семья – сила государства, но, благодаря разному общественному строю, организуется она по-разному. Не так сложно определить условия и привести примеры счастливых браков, труднее определить понятие самого слова СЧАСТЬЕ. Н.В.Гоголь написал «поэму о любви» («Старосветские помещики») о браке Афанасия Ивановича и Пульхерии Ивановны. В этом браке мы видим счастье при весьма ограниченных душевных потребностях и полном (хотя и непритязательном) материальном обеспечении, даже изобилии. А вот на примере брака супругов Кюри мы видим счастье на более современном уровне понятия о нём. У обоих – одинаковое стремление к творческому достижению, закончившееся величайшими открытиями. Видимо, высокий интеллектуальный облик был свойственен им обоим, равно как и одинаковое мировоззрение. Это сочетание – взаимосвязь в творческом стремлении с личными отношениями любви и уважения друг к другу – и есть современное понятие о счастливом браке. Понятие самого слова «счастье» сложно и многогранно. Счастливыми можно быть на миг и на некоторое, может быть, даже продолжительное, время, но никогда – бесконечно!

Человек часто смешивает понятия – любовь и влюблённость. Настоящая любовь – это чувство сильнее смерти. Это, прежде всего, взаимопонимание и единство убеждений и взглядов (мировоззрений), т.е. большая духовная связь, глубокое уважение друг друга в любых внешних (взаимных) проявлениях и в чём бы то ни было. Доверие, разделённое чувство – это гармония чувственного и одухотворённого, родственная инстинкту. Поэтому оно (чувство) особенно ясно проявляется в родстве.

Сказано вроде бы всё и в то же время далеко не всё. Хочется только подтвердить, что любовь – это чувство, проявляющееся многогранно, но в любом своём проявлении – самое сильное по своей природе.

Влюблённость, увлечение перерастают в любовь, а затем и в «привычку». Миг, мгновения, часы могут вызывать такое душевное состояние человека, когда его можно назвать счастливым. Когда Татьяна произносила слова: «А счастье было так близко, так возможно», она думала, что это что-то вечно-прекрасное. Она ошибалась в вечности. Вечна лишь любовь (и то не всегда) матери, отца к ребёнку и наоборот. Вспомните тургеневское «Стихотворение в прозе», о том, как воробьиха-мать готова была погибнуть в пасти собаки, защищая своих детей!..

Если обратиться к истории, то можно убедиться, что общие психологические черты и индивидуальные особенности присущи любой степени интеллектуальности. Ни время, ни среда не изменят некоторые инстинкты и свойства человека, такие, как любовь, творческое начало, абстрактное мышление, как не исчезнет потребность в пище.

Влияние среды, безусловно, неизбежно, особенно в детстве. Но для сильных натур (которых весьма мало) оно действенно лишь до поры зрелости. Нужно не забывать, что влияние наследственности очень многих предыдущих поколений является фактором, благодаря которому сколько бы ни было в семье детей, все они будут разными по своему психологическому и физическому облику. По той же причине в одной и той же среде созревают разные убеждения. Мораль также не остаётся без влияния наследственности, как самого действенного начала.

Теперь брак совершается и официально оформляется только с согласия женщины и мужчины, решивших создать семью. Стало ли от этого больше счастливых браков и меньше разводов? Вряд ли. Но браки, безусловно, совершаются естественнее. И даже причины разводов стали более естественны.

* * *

Заканчивая эту главу, хочу подвести итог: абстракционизм – это патологическое явление в искусстве, ибо он недоступен пониманию. Такого рода явление – реальность, но оно не нуждается в человеческой потребности и наносит вред. Современная мультипликация, например, очень часто уводит ребят от реальной действительности, и поэтому она, на мой взгляд, вредна в такой форме.

Творец искусства творит не только для собственного удовольствия. Им движет желание разделённого чувства, желание сотворить лучше, совершеннее (независимо от того, сознаёт он это или не сознаёт). Непроизвольно вступает в права идеализация, вмешивается фантазия, воображение и волшебная сила вдохновения. Всё это преобразуется в тот одухотворённый облик, который и именуется искусством.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Давно закончилась романтика, страсть и всё, что порой встречалось вместе с ними.

Это была романтика длительная, весьма сложная, решавшаяся со многими неизвестными в то время проблемами, с неожиданностями – предвиденными и непредвиденными, с риском – предельным, как казалось, для человеческих возможностей. Но тот, кто ничем не рискует, ничего и не выигрывает. Но при этом важно, чтобы риск был оправданным.

Воздушная романтика закончилась, как мне кажется, с успехом. Закончилась неожиданно для меня, но всё же с пользой для Родины.

Кстати, о романтизме. «Романтизм, – по определению В.Г.Белинского, – есть не что иное, как внутренний мир души человека, сокровенная жизнь его сердца». Я думаю, что романтизм – это стремление видеть прекрасную, хорошую сторону во всём и во всех.

Поскольку романтизм – это идеализация действительности, то идеализация изменяет понятие оценки действительности. Слово «идеализация» введено в определение романтизма с целью напомнить, что она – не истина, а нечто, могущее привести к ошибочному результату.

Если мы идеализируем человека, то нужно не забывать, что этот человек для романтика – как солнце. А ведь и на нём есть пятна. Пятна, выявленные рано или поздно, приводят к разочарованию. А оно непоправимо.

В самолёте легче угадать, увидеть идеальную сторону. В нём, кажется, всегда скрыты беспредельные возможности (как и в человеке). Раскрыть эти возможности – это искусство, в котором, как известно, главное не ЧТО и КАК, а КТО!

Конструктор самолёта очень схож с конструктором рояля: они создают великолепные творения. Но… первый – не летает, а второй – не играет. Одухотворяют эти фантастические творения лётчик и музыкант-исполнитель.

Мне импонирует определение В.Г.Белинского. Романтика в жизни – это розовый конь С.А.Есенина. Скучно было бы без неё на свете, как без фантазии, без душевных порывов, без страсти, без желаний… Нельзя было бы понять, что такое прекрасное и что такое блаженство. В.И.Ленин говорил: «Мы не можем обойтись без романтики. Лучше избыток её, чем недостаток». Не могу не согласиться с его чудными словами.

* * *

Как-то, закончив утреннюю зарядку, я прохаживался возле дома, отдыхая для полного успокоения, и вдруг у меня возникли следующие мысли: Вот теперь я вешу столько, сколько весил в молодости, начиная с 20 лет. Только лицо изменилось, да сплю плохо, ухудшился слух (но это профессиональная беда), память стала хуже, а тело…? Посмотрю на себя и вспоминаю себя в молодости. Так же, как и тогда – ничего не болит. Великое счастье – здоровье! Душа моя так же молода, так же романтична и порывиста. И кажется, что я всё могу!

Теперь я стал дальновиднее, ничуть не беспечнее, но и не менее романтичен. Видеть стал дальше, воспринимать глубже, острее. Теперь уже не пройдёшь мимо того, что раньше даже не заметил бы. Умным можно быть и молодым, но мудрость приходит позже.

Из одной восточной сказки я узнал, как один человек собирал мудрость со всего света в мешок. А потом решил повесить его на дерево, чтобы его никто не взял. И вот, держа в одной руке мешок, он начал карабкаться на дерево. Лезть на дерево с помощью одной руки было очень трудно и неудобно. И тогда сынишка этого человека посоветовал повесить мешок за плечи. Удивлённый отец подумал про себя: «Зачем же я тогда так долго трудился, собирая мудрость со всего света, если сын мне подсказывает».

Таким отцам можно посоветовать собирать мудрость не в мешок, а в собственную голову. Всем известно, что устами ребёнка глаголет истина. Но взрослые люди почему-то черпают мудрость всё же не у детей. Видимо, не так просто уметь вовремя воспользоваться этим ценным даром. Но чтобы прожить жизнь хорошо, не сожалея о прошлом, нужно обобщать жизненный опыт и знания во всех областях деятельности. Мне думается, почти каждому человеку свойственно желание сделать в своей жизни что-то хорошее, полезное и поучительное для других. Идейная творческая деятельность всегда приносит пользу другим и удовлетворение её создателю.

Теперь, анализируя свой прежний труд, свою деятельность, своё поведение, я думаю, как хорошо, что я смолоду так вдумчиво, так предусмотрительно, с такой страстью, увлечением и с серьёзностью относился к труду и к самому себе в труде.

Что же это – врождённое или приобретённое? И то, и другое. Без того, да и без другого, не было бы всего, что было. Путь пройдён… Я старался поделиться с читателями лишь тем, как он был пройдён, поделиться своими мыслями о том, что же приносит успех, а главное – удовлетворение.

Я не без основания думаю, что работа над собой не пропадает даром. Меня сейчас самого удивляет, что я, несмотря на молодость, стремился всё предусмотреть и продумать заранее, чтобы затем действовать надёжно, быстро, точно и рационально. Для меня всегда было девизом: человек должен владеть собой настолько, чтобы быть в состоянии бороться, не боясь за себя, до конца и выходить в результате этой борьбы победителем, получая при этом удовлетворение! А для этого нужно много думать и много трудиться!

Без подвигов не было бы прогресса. Причины, побуждающие к подвигу – разные. Подвиг – человеческая потребность. Достояние подвигов делается достоянием всего человечества. В этом смысле он оправдан. Наука и подвиг. И то, и другое на чаше весов прогресса. Наука родится из опыта. Рано или поздно подвиг превращается в обыденное явление. Подвиг – явление временное. Меняются условия – меняются побуждающие к подвигу мотивы. Постоянным остаётся свойство потребности прогресса, желания изведать неизведанное, познать неизведанное. Эту потребность, решающую прогресс, может задержать полшитика и религия, но остановить прогресс, изъять потребность в прогрессе они не могут. Они только могут… способствовать успеху! Исторические факты ярко освещают эту истину. Обстановка, условия всегда были и, видимо, ещё долго будут способствующей причиной к борьбе за существование. Творческое начало, присущее только человеку, всегда было и будет средством его возможностей к прогрессу.

* * *

Замечательно сказал С.Цвейг: «Какое значение имеет подвиг, если он не запечатлён словом. Историческое деяние бывает закончено не в момент его свершения, а лишь тогда, когда оно становится достоянием потомства».

Многое я рассказал, о многом вспомнил. Но это, конечно, не всё. Описаны факты, но в этих описаниях не раскрыты переживания и те ощущения, которые сопутствовали многочисленным происшествиям и событиям в моей жизни. Да и возможно ли это сделать? Только гениальным поэтам и прозаикам это удавалось…

Ни в одном случае, к счастью, мне не пришлось почувствовать предела человеческих возможностей. Почему бы это? Думаю, что в этом сыграло роль хорошее здоровье, строгий режим и то, что прежде чем действовать, я всегда много обдумывал, воображал, старался всё предвидеть. Когда я пошёл в авиацию, я понимал, несмотря на юность (да и в зрелом возрасте было то же), что я иду на единственный риск – риск потерять жизнь раньше времени. Но смерть никогда не казалась мне пределом. Для меня было несомненно, что в наших переживаниях есть что-то сильнее страха смерти. Это не страх, а волнение: идёт борьба. Мозг работает чётко, быстро, последовательно. Тут уж не до страха. Раздумья меня всегда приводили к выводу, что есть моменты сильнее смерти. Это – позор, как результат неоправданной самоуверенности; разочарование – оно ведь непоправимо; предельно томительная неопределённость чувств. Описать это не в моих силах и возможностях: об этом легче говорить, чем писать…

Ни один свой поступок я не считал героизмом и никогда не думал об оценке даже труднейших случаев ни до, ни после их решения. От всякого открыто высказанного восхищения мною сделанного меня охватывало смущение, а похвала настораживала. Только теперь, по прошествии многих лет, оглядываясь назад, я глубоко задумываюсь и беру на себя ответственность давать оценку своим поступкам и действиям.

Я не переношу насилия сильных над слабыми, особенно деспотизма. Самым предельным пороком считаю насилие и непревзойдённым непоправимым позором – воровство.

Многие считают, что мне всю жизнь способствовал успех, мастерство и фатальное везение, и как это здорово, что я видел в жизни много такого, чего не видели другие. А мне теперь кажется, что я «проспал» всю жизнь и вот только теперь «проснулся». Это мнение я оставлю при себе. Если я в чём-то и преуспел, то об этом я рассказал в своих воспоминаниях. И это преуспевание было возможно лишь потому, что я рано познал. Что такое организованность, рациональность, целесообразность, как можно работать над собой, как идти к совершенству. Думаю, что если я и пишу об этом, то не без основания. Поздно, но всё же пишу!

Вспоминая свой жизненный путь, я не помню случая дурного влияния на меня, даже в детском возрасте и в дурной среде. Иногда я замечал сам, а иногда мне об этом говорили, что влияние исходит от меня. Но и здесь я не помню, чтобы оно было дурным. Как ни странно, но упрёки сослуживцев в мой адрес до меня доходили, и не раз. Но упрекали те, кому ставили в пример моё отношение к труду и поведение: ставилась в пример моя точность во времени и в исполнении и даже то, что я не пил и не курил. Эти особенности и сейчас не всем нравятся (преимущественно мужчинам), но уже не сослуживцам, а просто друзьям и знакомым. Пожелаю им всем счастья. У всех, видимо, своё представление о нём. Не вкусите только неразделённого чувства, не впадите в банальность.

Мои лучшие годы, дни, часы и мгновения текли, пылали в свежести, бодрости, в подлинно здоровом состоянии организма. Доступная мне острота чувств и глубина мышления были всегда навеяны «деятельной стороной разума и морального чувства» (И.М.Сеченов). За весь мой жизненный путь я познал и воспринял жизнь как можно всесторонне. Через всю жизнь прошла минорная тональность в моём настроении. Она была навеяна импонирующими мне произведениями С.В.Рахманинова, особенно его исчерпывающим многообразием человеческих настроений и переживаний от прозрачной лирики до доминирующей трагедии. «Деятельная сторона разума и морального чувства» подняли меня во второй половине жизни до определения познания условий взаимосуществования человечества.

В книге я почти ничего не сказал об отрицательных чертах своего характера. Я ведь тоже для кого-нибудь «солнце». Что ж – я вспыльчив, но сдержан и весьма быстро отходчив; понимаю, что это плохо. Я слишком доверчив, как романтик, и всё склонен принимать «за чистую монету»; из-за этого иногда совершаю оплошности, а это недостаток! Я стараюсь невольно быть во всём аккуратным и точным до педантичности, до мелочей. Но этот «грех» я в себе оправдываю, хотя моим близким из-за этого иногда бывает нелегко. Из всего сказанного можно подумать, что я – не строгий судья сам себе, а скорее снисходителен к самому себе! Не ошибитесь!

* * *

Я прожил трудную и счастливую жизнь, и мне захотелось рассказать о ней всё от начала до конца, от детства до сего времени. Я – лётчик, но мне кажется, что опыт моей жизни пригодится для любого человека. Успех даётся не волею судеб, а волей самого человека, который должен уметь управлять и владеть собой при решении самых трудных задач, возникающих перед ним.

Больше всего на свете я люблю свою Родину, со всеми её достоинствами и недостатками. Я много бывал за границей: больше одного месяца оставаться вне Родины – мука: всё чужое – и прекрасные города, и природа, чужой язык, шум – всё становится невыносимым.

До сих пор, когда мне приходится идти пешком по городу, то редкий день кто-нибудь не остановит меня и не спросит: «Вы не Громов?». А затем: «Позвольте пожать Вашу благородную руку» или «Позвольте зайти к Вам по такому-то вопросу». Мне хорошо, я полностью удовлетворён. За то, что я сделал и делаю, меня ценят так, как не многим дано. И я благодарен своей судьбе и людям, с которыми она связала меня воедино!