Чтение онлайн

— Ну, а как же с консерваторией? — спросил Борис. — Ведь без консерватории не обойдешься.

— Консерватория не убежит, — баритончиком сказал Аркадий и небрежно махнул рукой.

По соседству мать и сестра Бориса особо выделили этого красивого холеного юношу, одетого по-взрослому в хороший костюм, при галстуке, с аккуратно уложенными темными волосами. Он счастливчик, судьбой отмеченный. Отец у него зубной врач, мать — зубной техник, в доме полная чаша, не хватает одного — птичьего молока. Что ему не играть на пианино? И посмотри, он совсем уже взрослый, так уверенно обо всем судит. И этот полный, с круглым лицом, с кошачьими глазами, Яша Макарьев, тоже вполне самостоятельный. Наш Бориска с его детским лицом и на все удивленными глазами — сущее дите доверчивое. Да и Ваня — чистый кащей с его скулами и вихорком на маковке; и громкоголосый Костя с мелким каракулем на голове; и молчаливый вежливый Женя — все они форменные мальчишки, сосунки.

— И хорошо, что мальчишки. Костюм научиться носить не долго. Или делать прическу масленую. Зато не нахалы, не мечтают, как бы им словчить, — ворчал отец. Он увидел Яшку Макарьева первый раз — и сразу невзлюбил.

— Нужно иметь вторую специальность, — говорил Аркадий. — Верно, Костя? Ведь ты тоже не торопишься в театральный вуз?

— На твоем месте я пошел бы в консерваторию без всяких колебаний, — не сразу ответил Костя.

— Вот видишь, на моем месте ты пошел бы! — Аркадий торжествующе посмотрел на всех. Чувствовалось, он верит в то, в чем убеждает других. — А на своем месте ты говоришь, как и я: нужна твердая специальность. Театр или музыка — они никуда не уйдут.

— Зачем тебе вторая специальность, не пойму? — упрямо возразил Ваня. — Почему сразу не учиться музыке и не стать музыкантом, если есть талант?

— Кому твоя музыка нужна? Или театры? — заорал Яшка Макарьев, тараща круглые глаза. — Это для души, баловство. Для жизни требуется твердая профессия. Ты что, политик, не знаешь, что такое пятилетка?

— Я-то знаю. Вот ты плохо знаешь, — сердито отрубил Ваня.

— Родители настояли, чтобы Аркадий шел на завод? — допытывался Борис у Марины.

В школе дразнились: Арочка и Марочка — семейная парочка. Им давно уже надоело обижаться. Они вместе приходили в школу, вместе уходили. Аркадий таскал ее завернутые в клеенку книги и тетради, Марина — его черную папку с нотами.

— Они считают, что музыка не наверняка, — сказала, чуть заметно покраснев, Марина. — Надо получить производственный стаж, тогда поступишь в химический вуз и будешь потом иметь высшее образование, диплом инженера. А консерваторию можно устроить дома. Да уж не беспокойтесь, музыку Аркадий не бросит, он жить без нее не может! Правда, Ара? — Марина сказала это, лаская Аркадия улыбкой и пылким взглядом.

Счастливец, о нем так говорят, а он и ухом не ведет. Встал, потянулся, помял тонкие длинные пальцы и, подтверждая Маринины слова «без музыки не может», спросил у хозяина:

— Инструмента у тебя нет какого-нибудь завалящего? Сыграл бы вам Рахманинова или Скрябина.

— Откуда инструмент, что ты? — вспыхнул Борис.

Самолюбивый до слез, он мучается: Аркадий, или Галя, или Яшка видят небось, как мы живем, и посмеиваются про себя. Откуда у нас рояль? Еще спрашивает! Ни рояля, ни картин, ни красивой мебели у нас не было и нет. Уж прости, не завели.

Лена заметила мгновенно ставшие злыми Борисовы глаза. Все сразу отражается на его лице. О чем ты беспокоишься, чудачок? — спросила она взглядом. Ну, не водятся у нас рояли, ну и что? Мы своими родителями гордимся не меньше, любим их и жалеем не меньше, хотя они и не накопили роялей. Борис утонул в ее глазах и скоро забыл про Аркашкину бестактность.

— Будем и мы рабочим классом, — громыхал Яшка. — И тоже будем хвастаться достижениями.

— Ну да, получится из тебя рабочий класс, жди! — злился Ваня. — Ты, как и твой отец, — собственник, торговец.

— Ты, Ванька, не задевай меня. К отцу я отношения не имею. Ведь прекрасно знаешь: я от него полностью отмежевался. Поступлю завтра на завод, вот я и пролетарий, не хуже тебя.

Борис боялся: услышит отец в соседней комнате Яшкины слова. «Отмежевался»! Неужели я мог бы «отмежеваться» от своего отца?» — спросил он себя, и все в нем возмутилось, он увидел своего родителя с его усталыми, глубоко запавшими глазами, круглой натруженной спиной и выступающими лопатками.

Он точно угадал: Петру Ивановичу не все нравилось в ребячьей перепалке, он порывался выйти к ним и отчитать нахального малого, этого Яшку. И вообще нужно разъяснить молодежи: сейчас серьезный момент — пятилетка уже началась, страна напрягает силы для стройки, деревня вздыбилась, каждый обязан решить, какое ему занять место в борьбе. А этот музыкант и малый с кошачьими глазами думают только о себе.

Женщины едва уговорили старшего Ларичева не вмешиваться: Борька будет сердиться. Ольга Григорьевна даже сумела увести его прогуляться на бульварчик, воздухом подышать. Сестре поручили угостить молодежь чаем с дешевыми конфетами — «подушечками». К радости Бориса, все отказались от чая (он знал, что посуды не хватит и на половину гостей). Зато «подушечки» быстро исчезли.

— Знаю я вашего брата! — не унимался Ваня Ревнов. — Сколько Яшка морочил нам голову в школе: ничего общего с папашей не имею! К тому же он, мол, теперь кустарь-одиночка. Потом говорил: он теперь честный служащий. «Честный» вроде тех, из кооператива «Коммунар», читал в газетах? Тоже прикинулись честными служащими. Пакостили, тащили, расхищали, обжирались эти честные. Вычистили грязной метлой сразу семьсот «честных»!

— К этому кооперативу мой отец не имеет отношения! — ничуть не смущаясь, орал Яшка. — А я не имею отношения к отцу. Что ты ко мне привязался? Сыщик ты или фининспектор?

Ваня даже заскрипел зубами с досады; все знали за ним эту привычку и смеялись, что он такой непримиримый. Им было невдомек, что скрипеть зубами и злобиться он стал именно с тех пор, как узнал о смерти отца. Его, московского рабочего, двадцатипятитысячника, отравили кулаки. Ваня ездил с матерью на похороны, потом болел и не ходил в школу. Говорили, совсем бросил учиться. Сейчас паренек сидел, потемнев лицом и отвернувшись от всех.

— Ванечка, не изничтожай окончательно подлый чуждый элемент. Цыпленок тожа хочить жить, — жалобно взмолилась Галя и молитвенно протянула к нему руки.

— Никто о тебе не говорит, — пробормотал Ваня и вздохнул. Он не мог спорить с Галей, его непримиримость пасовала в этом единственном случае. — У тебя отец — известный артист и брат артист. Про Женьку тоже слова не скажу — у него батька учитель. И у Марины отец специалист и мать чертежница. А Яшке никогда и ни в чем не поверю. Отказывается от папаши, словно черт от ладана, а сам небось бегает к нему по ночам, как ворюга.

Ребята захохотали, и Яшка первый: Ваня смешно изобразил крадущегося Яшку. В соседней комнате сестра Бориса, задремавшая над каким-то шитьем, вздрогнула от хохота и виновато улыбнулась.

— Сколько раз громил и разоблачал, и все не надоедает! — восторгался Макарьев и хлопал себя по толстым ляжкам. — Не хожу по ночам, Ванечка, честное слово! Не видел его давным-давно и видеть не хочу. Вы посмотрите, ребята, какая комедия получается. Ванька, ты, Борис, и Ленка, отцы у вас подходящие — потомственный московский пролетариат, отказываться от него не надо. Дороги вам куда хочешь открыты. И у Кости отец — будь здоров, командир Красной Армии в прошлом и сейчас ответственный работник. Марина — дочь спеца. В любой вуз возьмут вас с ручательством. Но вам ни один вуз не нужен, вы даже заявление не подали, хоть бы для смеха. А я хочу в вуз, и Ося хочет, мы с ним подавали заявления. У нас перед носом дверь захлопнули!