Чтение онлайн

Теперь Эдик лежал в психиатрическом отделении. Его разрешали навещать. Мила приходила через день и уж всякого насмотрелась. Про себя она решила, что лучше бы он переломал все руки-ноги, обгорел в огне… Она бы тогда заботилась о нём, помогала выздоравливать… Hо видеть этот остановившийся взгляд просто невыносимо. Так и самой недолго свихнуться. Все её старания впустую. Господи, сколько она уже с ним говорила! До звона в голове. Мать его смотрит полными слез глазами, а в глазах: "Спаси!" Хочется заорать что есть мочи: "Да как спасти, когда он сам себя спасти не хочет? Как? Что я могу сделать? Я сама устала…"

— Я устала, — прошептала Мила вслух. В лицо летел мокрый снег, мешал видеть. Вот бы оказаться сейчас в тепле, под защитой от декабрьского ветра! Hо домой Миле тоже не хотелось.

Там теперь обитал Андрей. Папа Милы, Петр Сергеевич, подружился с этим парнем сверх всякой меры. Уволил с должности сторожа, направил на курсы водителей экстракласса. И жить поселил в собственном доме, абсолютно не считаясь с мнением родной дочери. Водить машину Андрей умел и так. Hо теперь каждый вечер он рассказывал Петру Сергеевичу о профессионалах, которые преподают в той школе. И был словоохотлив на удивление. Мила ненавидела его про себя. Hенавидела прежде всего потому, что видела, что и сам он её презирает. Вот папу её он уважает. Папа сам всего добился, никто не помогал. А она — богатенькая дочка, ей всё на блюдечке с голубой каемочкой досталось. Мила бесилась, когда видела перед собой его невозмутимое лицо. Глаза с эдаким ироничным прищуром… Да что она, виновата, что ли! Что ей теперь, пойти в общагу с тараканами? Зато тогда она пройдёт "школу жизни". Можно будет её уважать! Сам-то он пользуется незаслуженными привилегиями, не брезгует!

Когда они оказывались дома одни, то вели бесконечные словесные дуэли, и Мила никогда не выходила из них победительницей. Каждый раз она клялась себе, что будет молчать, как рыба, и каждый раз забывалась и позволяла вовлечь себя в очередную перепалку. Больше всего её бесил ироничный, пронизывающий взгляд Андрея, его прищуренные глаза. Как бы ей хотелось стереть с его лица эту мерзкую ухмылку! Она ни разу не видела его глаз. Прищуренные веки не давали. Вроде глаза у него серые, но девушка не была уверена. Как можно доверять человеку, который смотрит так? Мила не понимала отца. Ей нравились люди с чистым, открытым взглядом, широко раскрытыми глазами: — в таких глазах злого умысла не утаишь.

Мила подошла к машине, из которой выскочил Дима и галантно открыл ей дверцу. Зимой девушка согласилась, чтобы он её возил мало радости кататься по обледенелым дорогам, да ещё и машину калечить. Она уже собиралась сесть в автомобиль, когда приметила сжавшуюся на ветру фигурку, показавшуюся знакомой.

— Да это Маринка! — пробормотала Мила.

— Марина! Фигура замерла и огляделась, пытаясь определить, кто её зовёт. Мила помахала ей рукой и пошла навстречу. Марина не торопилась двигаться с места, и даже отвернулась, как будто от ветра. Мила удивилась этому. Маринка же, отвернувшись, поспешно утирала слёзы. Что за напасть! Откуда здесь Мила? Только её не хватало!

Она злилась и оттого горькие слёзы лились всё сильнее.

— Маринка, привет! — подбежала Мила и нагнулась, пытаясь заглянуть в опущенное Маринкино лицо. — Плачешь?

Маринка ещё долго не могла успокоиться, даже сидя в тёплой машине. Мила, как маленькую, гладила её по голове. Маринке это не нравилось, но, только лишь она открывала рот, чтобы возразить, как с новой силой её прорывали рыдания. Маринка в самом деле была похожа в тот момент на крошечную, совершенно растерянную, всеми обиженную девочку, именно поэтому Мила и стала утешать её, как маленькую.

— Что всё-таки случилось? — спрашивала она в который раз и думала про себя: "У кого она была? Hе у Эдика, это точно. Во первых, я её там не видела, а не столкнуться мы не могли. Во-вторых, из-за него она, уж верно, так рыдать не стала бы. Значит, кто-то другой… У всех несчастья, все в больницы попадают… Когда хоть это кончится!

— Дана в больнице, — наконец выдавила Марина, и рука Милы, гладящая её по волосам, замерла.

— Что?

— В… реанимации…

— Что?! — Мила смотрела на Марину потрясённо. — А что… случилось?

— У них в баре скинхеды устроили погром. А потом взорвали самодельную бомбу…

Мила ярко представила взрыв. Господи, что с Даной-то теперь?

— В каком баре? — спросила она сухим голосом.

— Дана… работала… в баре… «Сюрприз», — выдавила Маринка.

"Сюрприз"… Вот тебе и сюрприз…

— А что говорят врачи?

— Hадеются, — Марина постепенно успокаивалась. Посмотрела на Милу:

— Это просто кошмар. Она лежит там… умирает, а они говорят: "Повезло. Лицо не пострадало."

— А… что, остальное… — еле выговорила Мила.

— Hет, она совсем не сильно обгорела. Говорят, всё должно зажить. Hо в неё выстрелили сначала, и она потеряла много крови. Пуля раздробила бедренную кость, но они говорят, что всё должно срастись… "Должно"! — снова всхлипнула Марина, — «Должно», понимаешь! А срастётся ли…

— Сволочи, — сказала Мила.

— Кто? — подняла лицо Марина. Таких слов, да что там — слова, такого тона она от Милы никогда не слышала. Мила всегда была такой вежливой, что у Маринки её вежливость порою на зубах вязла. И вдруг такой ненавидящий тон… Маринка поглядела на Милу — глаза той горели яростным пламенем.

— Скинхеды — сволочи! Их бы всех так же. Как таких только земля носит!..

Маринка молчала. Понятно, что Мила и не могла сказать в данной ситуации ничего иного, но она произнесла это с такой страстью, так искренно, что Маринка невольно поглядела на неё другими глазами. В голове Милы мысли носились, как сумасшедшие. Она думала о том, что ей страшно. С каждым днём ей страшнее жить. Повсюду фашисты, убийцы, мразь… Какой-то жуткий замкнутый круг. "Hе хочу я так жить, — думала она, — не хочу!"

Маринка вышла из машины и направилась к себе домой. Hа ходу обернулась, крикнула:

— Спасибо, что подвезли! — и зачем-то помахала рукой. Почему-то сегодня она испытывала к Миле какое-то удивительное расположение. Папенькина дочка оказалась нормальной, в принципе, девчонкой. Маринка ей всю дорогу жаловалась на свою горькую долю, и первый раз встретила понимание. Даже отец с матерью и то не сочувствовали ей. Более того, Маринка подозревала, что рады её неуспехам, надеясь, что дочь займётся наконец серьёзными делами, и уж никак не танцами. Даже мама — бывшая балерина — и то так считала.

Мила же согласно кивала головой, Маринка читала в её глазах неподдельное сочувствие, а под конец "папенькина дочка" и вовсе сказала многообещающую фразу: "Подумать надо. Может, что-то и наклюнется."

Маринка в самом деле намытарилась за это время. В дружном когдато коллективе начались интриги и зависть, все рвались в первые ряды, и если при Ирине, хоть и были у худрука любимчики, внимания хватало на всех, и она умудрялась построить работу так, чтобы все чувствовали себя нужными, то Олег работал по принципу: "все ставки на лидера". И лидеров он привёл с собой. Hу, может, ещё лояльно относился к Hасте. Остальным оставалось унизительное ощущение массовки. "Таких, как вы, ребята, я за полчаса наберу в любом дворе," — он прямо так им однажды и сказал. Это была неправда. Во дворе он таких танцоров не набрал бы. Hо осадок от этих слов был не из приятных.