Чтение онлайн

— Мы приехали аж сюда и потратили деньги на дом у моря, а ты уткнула свой шнобель в книгу, и вперед. Думаешь, слишком хороша для нас. Вовсе нет. У тебя просто аллергия на свежий воздух.

Северное море стало первым врагом Люси. Джордж сказал ей, что по ту сторону находится Норвегия. А если вырыть в песке яму и все рыть и рыть, то в конце концов выберешься в Австралии, стоя на голове. Люси решила, что из этих двух вариантов Норвегия — более реалистичный. Одним летним днем на восточном побережье, когда и море, и небо были серыми, а ветер выхлестывал пляж, Люси тронулась в путь. Легла на семейный надувной матрас и принялась грести что есть сил, понимая, что ей всего-то надо не свалиться и чтобы не отнесло обратно. Северное море не давало ни того ни другого. Оно раскачивало и толкало. И наконец перевернуло, так что Люси уцепилась за матрас снизу с полным ртом соленой воды. Ноги не касались дна, и она впервые за свою короткую жизнь ощутила панику. Но чудище не собиралось глотать Люси. Она поплыла во всю прыть и добралась до берега за несколько минут до матраса. Отсутствия ее никто не заметил, но, с другой стороны, и присутствие ее они тоже едва ли замечали.

Семеро братьев с Люси почти не разговаривали, потому что так хотела Мириам, считая, что уделение внимания маленькой девчонке, а не их матери, как-то принизит их. Для Мириам семеро сыновей были ангелочками. На самом же деле ничего подобного. Они были свиньями, швырявшими водяные бомбочки из-за дверей, стрелявшими картофельными пушками в глаза соседским детям, вытиравшими задницы банными полотенцами, когда трудно было отковырнуть кончик рулона туалетной бумаги.

Для Люси злосчастье в лице семерых подобных старших братьев ничуть не смягчилось даже со смертью одного из них — Ноа, то бишь Ноя, самого мерзкого из всех. А раз Мириам продолжала ссылаться на семерых своих сыновей, когда их было только шесть, Люси было трудновато воспринять кончину Ноа как особое достижение. Однако руку к ее приходу она все же приложила.

Случилось это средь бела дня во время летних каникул под сенью самой большой яблони в саду. Когда Люси было лет семь-восемь, это дерево годилось для лазания лучше всех. Она была достаточно рослой, чтобы вскарабкаться по стволу, но не настолько крупной, чтобы тонкие ветки не выдержали. Ствол расходился надвое, как ноги в шаткой стойке на руках. Карабкаться можно было по любой из ног, но Люси нравилась нависшая над газоном. По ней можно было проползти и спрыгнуть на мягкую траву внизу. Люси без страха с радостью бросалась вниз. Порой, чтобы осложнить задачу, она втыкала в траву разные предметы — вилы, пару садовых лопат, острые штакетины, — чтобы спрыгнуть мимо. А когда и это утратило для Люси остроту, она начала прыгать задом наперед. Заработала за эти долгие лета уйму ссадин, синяков и порезов, но удержаться не могла.

Когда же была не в настроении прыгать, то доползала до конца сука и сидела в развилке, наблюдая за миром внизу. Люси любила наблюдательные пункты, но не столько за то, что ей нравилось наблюдать, а потому, что, тщательно выбрав положение, она могла быть уверена, что никто не наблюдает за ней. Порой брала с собой книгу. «Пеппи Длинныйчулок» и «Таинственный сад» [12] были ее любимыми. Она восторгалась вздорной Пеппи и симпатизировала жалкой Мэри, жившей в Индии, но кончившей в Йоркшире.

В тот безоблачный день Люси читала роман «Поллианна» [13] . Его дала учительница, но покамест книга не шла. Эта пустоголовая девица не умеет жаловаться, везде выискивая хорошее, когда яснее ясного, что все плохо. Каждые несколько страниц Люси прерывалась, чтобы устроиться на ветвях по-другому, а заодно потрясти дерево: а вдруг удастся стряхнуть на землю зрелое яблочко. Показались семеро братьев, вернувшиеся с рыбалки бойскаутов. Увидев сестру в вороньем гнезде над садом, они пришли в восторг. По команде Ноа обступили яблоню и принялись осыпать ее камнями, чтобы сбить сестренку на землю. Люси понимала, что если спрыгнет, то попалась. Но если останется на своем насесте, ее могут забить камнями до смерти, как святого Стефана [14] . Может, она и станет христианской великомученицей, но что проку, ведь она еще несколько лет назад решила, что атеистка. Звать на помощь без толку, потому что Мириам заправляет благотворительной распродажей в муниципалитете, а Джорджа никогда нет поблизости. Люси видела в траве более острый, более тяжелый камень, чем те, что попадали ей по рукам и ногам. У него было множество граней, способных порезать, если просто взять его в руки. А если швырнуть его, то слона можно прикончить, напрочь снеся ему башку. И не успела она закончить замечать этот камень, как на него легла рука. Жирные пальцы Ноа сграбастали оружие и начали поднимать из травы. Он поглядел на сестру блекло-голубыми глазами, полными бурлящей злобы. Люси чуть отпрянула на длинном суку. И когда рука Ноа поднялась, изготовившись к броску, оттолкнулась вниз изо всех сил. Спрыгнула с дерева по идеальной траектории, приземлившись на Ноа. Тот упал навзничь, наколовшись на длинный ржавый гвоздь, торчавший из штакетины и вошедший ему между лопаток. Сел с дощечкой, прибитой к спине, вмиг лишившись речи. Потом снова упал, выпустив камень из руки. Его вьющиеся светло-русые волосы прилипли ко лбу от пота. Его открытые глаза по-прежнему таращились на Люси. В ту же ночь он умер в больнице.

Не стану излагать, как сокрушил сей акт родителей красивого юноши. Достаточно сказать, что после этого Люси уже не тужилась напрягать кого бы то ни было в семье и водила компанию сама с собой, хотя ей больше и не нравилось сидеть на своем дереве. Она намеревалась только придавить Ноа, а не протыкать его. В конце концов Джордж, вопреки желанию муниципального совета, свалил яблоню, порубил на куски и спалил в трескучем оранжевом костре. Заклубился ли дым, заставив слезы набежать ему на глаза? Люси не знала. Она не смотрела.

Следующие три года Люси не разговаривала. Последним человеком, с которым она говорила, была добрая медсестра, которая увела ее из больничной палаты, крепко держа маленькую ладошку, по коридору, разившему болезнями и дезинфекцией. Она сказала:

— Ты ведь понимаешь, что это не твоя вина, так ведь?

И Люси ответила:

— Да, нет, да, — потому что не поняла вопроса и не знала, какой ответ добрая медсестра хочет услышать.

После этого она не проронила ни слова, не могла проронить ни слова, и жизнь пошла куда проще. Дома этого то ли не заметили, то ли испытали облегчение. Семеро (шестеро) братьев со времени происшествия утратили вкус к крови сестры. В школе учителя ее не трогали; как ни крути, в каждом наборе должна встречаться парочка чудиков. Остальные дети шептались за ее спиной, но слишком близко не подходили, потому что знали, что она может и порешить как пить дать. Минули три безмолвных, благословенных года. А потом она выиграла юношеский шахматный турнир графства.

Местная газетенка подготовила статью о Люси — Трагическом Безмолвном Гении. Если Люси чего и не могла терпеть превыше всего прочего, так это домыслов о Люси. Такая кроткая, такая беспрекословная, писали они свои фантазии о ее одиночестве, и ее тяга к шахматам — отчаянная последняя надежда на общение с миром. Люси же взялась за шахматы как раз потому, что в них нет нужды разговаривать. «Шах» можно передать глазами и бровями. А если какой-то педант настаивает на употреблении слова, его можно написать на тыльной стороне ладони. Так что на церемонии вручения призов она открыла рот и четко, но небрежно произнесла в микрофон: «Спасибо», — словно разговаривала каждый день. Шах и мат. Вот только загнала себя в угол. Однажды заговорив опять, было уже невозможно открыть для себя безмолвие снова.

В средней школе Люси завела подругу — свою первую и единственную подругу, пока она не покинула дом в восемнадцать лет. Звали ее Лиззи. Хотя теперь Люси разговаривала, остальные дети давным-давно объявили ее бзикнутой. Люси приняла свою бзикнутость как должное и вполне естественно приняла роль подруги для других бзикнутых. Лиззи была настолько же долговязой, насколько Люси была коренастой. Даже в одиннадцать лет она была ростом с самого высокого из учителей. У нее были длинные гладкие волосы и тонкое, печальное лицо. Вместе они выглядели еще диковинней, но имели много общего. Люси играла на виолончели, а Лиззи — на тромбоне. Порой они играли вместе во время десятиминутных переменок между уроками. Находили уголок в классе или на игровой площадке и исполняли простые дуэты, основанные на пьесах, похищенных у школьного оркестра, или песнях, услышанных по радио. Они были шоу уродов, и, естественно, люди таращились, насмехались, порой дразнили их. Но никто никогда не пытался им помешать.

Им было не на что жаловаться. Они наслаждались тем, что предоставлены сами себе. Дразнилки этих сиволапых ранить не могли. Они предпринимали уйму попыток изобрести собственный язык, обычно кончавшихся провалом. Но на уроках французского они на голову опережали остальных учеников. Люси и Лиззи читали комиксы об Астериксе, выписали слова в свои французские словарики, говорили вместе по-французски. Когда им недоставало знания слов или грамматики, они их изобретали, произнося с французским акцентом, перенятым у Дебби Харри из «Вершины популярности» [15] . Они искренне верили, что говорят по-французски, хотя теперь Люси сомневается, что кто-либо из французов понял бы хоть слово из сказанного ими.

Но этого было маловато, чтобы удовлетворить Люси. (А чего хватило бы?) Секретный язык был недостаточно секретным, чтобы гарантировать полную изоляцию от остальных. И вообще, Лиззи вечно прогуливала школу, считая себя больной. За годы она перепробовала рак, артрит, люмбаго, грипп, менингит, подагру, лихорадку денге и многое другое. Люси знала, что Лиззи не могли донимать все эти недуги, но она страдала, будто они и в самом деле ее донимали. Люси же была сильна, как бык, и без подруги страдала от одиночества.