Чтение онлайн

Камеяма очень занят там, куда удалился, и его все нет. Склонив голову, Огучи что-то корябает в блокноте. Мне же остается лишь гадать, что ждет меня в будущем и могу ли я как-то на него повлиять. Я думаю о Тэйдзи и о том, что будь он здесь со мной, мне было бы наплевать, что будет дальше. Но лучше поразмыслить над прошлым, да и полезнее. Если я подумаю об уже случившемся, то есть шанс начать прозревать, как прошлое стало настоящим, как мои дружеские отношения обратились во прах и почему я здесь.

Я воображаю Тэйдзи сидящим напротив в кресле Огучи, берущим меня за руку и поглаживающим кончики моих пальцев, лаская их, будто прохладную воду. Воображаемое ощущение бросает меня в дрожь, и его довольно, чтобы я опять очутилась в Синдзюку, где увидела его впервые. В ту ночь я была уверена, что он весь соткан из дождя и больше ни из чего.

Я слонялась в центре Токио. Это случилось вскоре после роспуска струнного квартета госпожи Ямамото, и теперь каждое воскресенье по вечерам я не знала, куда себя деть. Выйдя к знаменитым небоскребам Ниси-Синдзюку, я твердо намеревалась пройти мимо без задержки. Авторы путеводителей без ума от этих футуристических строений в духе декораций «Бегущего по лезвию» [4] , но, по мнению Люси, они всего-навсего унылые отели, банки и правительственные учреждения, только по случаю очень высокие и отбрасывающие длинные тени. Дух захватывает, если стоишь на пятьдесят втором этаже, и шею ломит, если на тротуаре. С неба лило, и я была единственной, кто не озаботился воспользоваться зонтом. Зонты сковывают руки и представляют угрозу на улицах своим нечеловеческим размахом и острыми, опасными спицами. Кожа Люси непромокаема, а одежду всегда можно просушить.

Перед отелем «Кейо Плаза» стоял молодой человек, и поток покачивающих зонтами людей обтекал его с обеих сторон. Он же склонился над лужей – очевидно, фотографируя ее. Вода стекала по его лицу и волосам, но он этого будто и не замечал. Его аппарат клацнул, и он плавно двинулся к другой стороне лужи. Я уставилась во все глаза. Он был словно сотворен из воды и льда. Я ни разу не видела человека со столь изящными пальцами, острыми хрупкими лопатками и прозрачными карими глазами. Он сверкал в неоновой тьме резче, чем громадные ледяные скульптуры на Празднике снега в Саппоро, которым я дивилась, когда только-только прибыла в Японию. Он был экспонатом токийской ночи, да притом таким красивым, что я не могла пройти мимо.

Подойдя к его луже, я заглянула в нее, чтобы увидеть, что же его там пленило. Отражение отеля «Кейо Плаза» делило грязную воду надвое. С одной стороны были сияющие окна и огни, а с другой – темень и пара плавающих окурков. Моему взгляду бычки представились людьми, прыгнувшими из окон отеля, но он заглядывал в лужу глубже, чем мне было дано. Я сделала шажок вперед, чтобы носки моих туфель вошли в воду и отразились над отелем. Он не поднял головы, смещаясь вокруг лужи и ни на миг не отрывая аппарата от глаза. Потом сделал снимок, захватив и мои ноги. Я не тронулась с места, и он поднял голову, чтобы поглядеть на меня. Его взгляд обшаривал мое лицо, словно он никак не мог отыскать того, что ему нужно. Снова приставил аппарат к глазу и поглядел на меня сквозь видоискатель, как ребенок смотрит через пустую гильзу от туалетной бумаги, чтобы увидеть мир иначе. И аппарат клацнул и полыхнул вспышкой. Это были его первые снимки со мной. Я их ни разу не видела.

Момент был настолько интимным, что я поняла: за ним не может не последовать еще более глубокая близость. Как ни крути, я кокетливо напросилась в его фотографию. А он ввел меня и запечатлел одним щелчком. Мои ноги и лицо теперь в его аппарате. Я оказалась в нем, и следующий шаг был очевиден, хоть и бесстыден.

Может, мы и разговаривали, но если и разговаривали, то я этого не помню. Я даже не помню момент, когда поняла, куда мы идем. Думается, мы оба шли молча. Номер в «Кейо Плаза» был нам не по карману – да и вообще никому, – и потому мы направились в его квартирку в Син-Окубо. Всего минут двадцать пешком, но это совершенно другой район Токио. Мы покинули неоновые башни и вошли в закоулки. Старые домики приткнулись между небольшими многоквартирными домами. Вдоль тесных серых улиц выстроились крохотные магазинчики и бары. Дешевые закусочные украшали оранжевые фонари. Уличные кошки шипели на собак, тявкающих с балконов. Мы миновали уйму луж, но он больше не фотографировал, пока мы не добрались до его квартиры.

Я слышу щелчок его ключа в двери. Потом при свете лампы и с распахнутыми шторами он сделал один последний снимок. Моего обнаженного тела. Я стояла в постели на коленях, откинувшись, ожидая, что расцвету от его прикосновения. Я не противилась быть увиденной сквозь аппарат. Он добрее, чем невооруженный глаз. Аппарат не может подмигнуть или осклабиться, во всяком случае в момент съемки. Он приберегает мнение до той поры, пока пленка не будет проявлена.

А затем Тэйдзи закрыл глаза. И открыл их вновь лишь уйму времени спустя, и мне хочется верить, что лишь потому, что мой образ запечатлелся под его закрытыми веками. Он взирал на это недвижное изображение, когда я забралась на его ледяное тело, раскачивая его вперед-назад, пока лед не побежал водой и сосулька его пениса не растаяла во мне. Я сохраняла свое положение еще долго после того, как наше дыхание замедлилось, гадая, как это получилось настолько легко. Потом поднялась с его изящного остова, разрозовевшись, чувствуя боль изнутри и снаружи от чего-то, казавшегося необычайно близким к радости.

Поскольку глаза его были закрыты, а в комнате было светло, я воспользовалась случаем оглядеться в ее тесном пространстве, чтобы получше познакомиться с этим человеком. Комната смахивала на большой гардероб. Его одежда была развешана по стенам – синие и серые толстовки, мягкие футболки, старые брюки и пара джинсов. На штанге для гардин висел галстук, но он зарос пылью, и я не находила рубашки к нему. Книжного шкафа не было, только высокие стопки книг. Названий я не видела. Поверх книг громоздились компакт-диски. В углу комнаты стояла высокая бегония с парой очков для плавания, запутавшихся среди листьев. На полу валялись три или четыре фотоаппарата, две картонные коробки, набитые конвертами фотолабораторий. Но нигде не выставлено ни единой фотографии. Побеленные стены чуточку грязноваты – и совершенно голы, не считая одежды. Голубовато-белые шторы подрагивали возле них от ночного ветерка.

Должно быть, мы спали, не помню. Утром он отвел меня в лапшичный ресторанчик, где работал. Позже я узнала, что тот принадлежит его дяде и однажды Тэйдзи его унаследует. Заведение было еще закрыто, но мы сели за исцарапанную деревянную стойку в глубине и пили из высоких стаканов ячменный чай со льдом. Небольшой вентилятор на стене позади нас шумно поворачивался из стороны в сторону, овевая мне шею сзади холодом. Друг на дружку мы не глядели. Наши тела соприкасались боками, и я впитывала его тепло, делая его своим.

Теперь Огучи наблюдает за мной. Наливает мне стакан воды, и я благодарна за этот явный знак доброты, хоть и знаю, что это право, вписанное в японскую конституцию. Мне жарко. Окунув пальцы в стакан, я размазываю холодную воду по лицу. Похоже, он считает это сигналом, что лед сломлен.

– Вы уже давненько в Японии. Девять лет?

Это часть официального допроса или он клеит меня? Толком не знаю. Уж наверняка он должен записывать все, что я скажу, чтобы использовать это в качестве улики против меня.

– Десять.

– Что привело вас сюда?

Вот это уже больше похоже. За десять лет этот вопрос мне задавали пятьдесят тысяч раз. Честного ответа у меня нет, потому что он либо попросту не существует, либо я недостаточно прямодушна, когда думаю о нем. Зато у меня заготовлено несколько шаблонных ответов на случай, если спросят. Сейчас случай особый, и я пускаю в ход все их до последнего.

– Интерес к японской культуре, хотела изучить язык, хотела скопить деньжат, хотела повидать мир, хотела удрать из унылой старушки Англии, люблю тофу. – Это доставляет мне наслаждение, и я с ходу подкидываю еще парочку без домашних заготовок: – Палочки для еды легче ножей и вилок, и их держат в одной руке, и нет металлического привкуса во рту, поезда здесь намного лучше, и цена разумнее, и надежность выше, у борцов сумо шикарные икры, хотя бедра рыхловаты на мой вкус. Вы так ловко придумали оплачивать счета в круглосуточных магазинах, вместо того чтобы дожидаться открытия банков, а после опаздывать на работу. Ирисы в мае прекрасны, ничуть не хуже, чем жирные розовые лепестки вишен, которые расписывают до бесконечности, как и гейш, в которых нет ничего особенного, если приглядеться поближе, потому что пигментные пятна просвечивают даже через весь этот грим, школьницы в поездах всегда смеются, я терпеть не могу своих родных.

Я вижу, что он толком не знает, как к этому отнестись. Я чуточку изумлена и довольно впечатлена своей велеречивой коллекцией. Теперь прикушу язык. Я не скажу Огучи больше того, что он спрашивает, потому что все остальное, что я скажу, будет вести к Лили. Мне придется попотеть, доказывая полиции, что невиновна, но одно бесспорно: если бы Лили со мной не познакомилась, теперь она была бы жива.

Факты о гибели Лили, насколько я понимаю на этом этапе допроса, весьма немногочисленны и запросто могут быть истолкованы ложно. Она прожила в Токио несколько месяцев, а затем однажды ночью пропала. Несколько дней спустя из Токийского залива выловили торс молодой женщины вкупе с парой отдельных, но подходящих к нему конечностей, забыла, каких именно. Хотя полиция не сумела провести официальное опознание, потому что кистей рук не было, а значит, и отпечатков пальцев, вроде бы все сошлись на том, что тело принадлежало Лили. Как вам известно, я связана с этим событием тем, что она стучала в дверь моей квартиры в вечер своего исчезновения. Моя соседка видела открытую дверь, обратила внимание, что я с порога сердито разговариваю с Лили, и увидела, как Лили уходит. Потом она наблюдала, как через несколько минут я увязалась следом, неся сверток. Это явная ложь. Чего ж она не сказала, что видела, как я сунула револьвер под блузку, как только закрыла дверь? Или что я устремилась вперед, выставив перед собой кинжал? Я никогда не отрицала прочие факты, хотя и предпочла не вдаваться в подробности нашей тогдашней беседы.