Чтение онлайн

Удалившись из шумного Петербурга, все равно приходилось существовать на людях, так редко удавалось побыть одной… Она чувствовала, что ей необходимо полное одиночество. Зрела мысль переселиться в Михайловское, в тот любимый Пушкиным уголок земли, где теперь покоился его прах. Наталья Николаевна стала хлопотать перед опекой о выкупе для ее детей поместья (всего долгов Пушкина уплачено было опекой около 120 тысяч рублей): «Оставаясь полтора года с четырьмя детьми в имении брата моего среди многочисленного семейства, или лучше сказать, многих семейств, быв принуждена входить в сношения с лицами посторонними, я нахожусь в положении, слишком стеснительном для меня, даже тягостном и неприятном, несмотря на все усердие и дружбу моих родных. Мне необходим свой угол, мне необходимо быть одной, с своими детьми. Всего более я желала бы поселиться в той деревне, в которой жил несколько лет мой покойный муж, которую любил он особенно, близ которой погребен прах его. Я говорю о селе Михайловском, находящемся по смерти его матери в общем владении — моих детей, их дяди и тетки… Итак я прошу Попечителей войти немедленно в сношение с прочими владельцами села Михайловского, спросить об их условиях, на коих согласятся они предоставить оное детям своего брата, выплатить им, если возможно, следующие деньги и довершить таким образом свои благодеяния семейству Пушкина» (22 мая 1838 г.). Летом этого года начались разговоры о возвращении Натальи Николаевны с семьей в Петербург. Ей было очень тяжело принять такое решение, но она пошла навстречу настояниям тетушки Загряжской, которая считала Наталью Николаевну «дочерью своего сердца» и очень скучала без нее. «Тетушка здесь, и она мне сказала, что уже сняла дом, чтобы заставить сестер приехать», — писал Иван Николаевич брату Дмитрию 13 октября 1838 года. Екатерина Ивановна подумала и об Александре, о которой уже ходатайствовала перед императрицей о принятии ее во фрейлины. Александра вновь стала обретать уверенность в будущем и просила сестру не лишать ее счастья устроить свое замужество. Наталья Николаевна, любя Александру, не могла противиться и ее просьбам. И наконец, начатые опекой хлопоты по выкупу Михайловского также требовали ее присутствия в столице…

«Твои сестры неожиданно приехали ко мне проститься перед отъездом в Петербург. Дай Бог, чтобы они не раскаялись в этой затее, которая в глазах здравомыслящих людей мало похвальна. Старшая, без сомнения, больше всех виновата, но это, однако, нисколько не оправдывает и младшую», — написала Наталья Ивановна из Яропольца старшему сыну в ноябре 1838-го. Уже из Петербурга Александра сообщила: «Дорогой Дмитрий, ты просил меня сообщить тебе о приеме, оказанном нам в Яропольце. Должна тебе сказать, что мы расстались с матерью превосходно. Она была трогательна с нами, добра, ласкова, всячески заботилась о нас. Мы пробыли у нее сутки». В письме была приписка от Натальи Николаевны: «…не говорю об матери, сестра уже все подробно описала; одним словом, она с нами обошлась как нельзя лучше, и мы расстались со слезами с обеих сторон».

Снова сестры оказались в Петербурге, но теперь их было двое, а Натали в свои 26 лет должна была стать опорой своему немалому семейству. Главу семьи уже невозможно назвать легко и беспечно — Натали… Она стала Натальей Николаевной.

Трудно представить, чтобы она забыла свою старшую сестру Екатерину Николаевну. После смерти мужа внезапный и трагический разрыв с сестрой стал второй незаживающей раной сердца. Наталья Николаевна не писала ей, но с Екатериной переписывались Дмитрий Николаевич и Наталья Ивановна, и она не могла не знать, что происходит в далеком Сульце, где поселилась сестра со своим мужем. После дуэли Дантес провел два месяца в Петропавловской крепости, по суду был лишен «чинов и приобретенного им Российского дворянского достоинства» и как иностранец был выслан из России. В открытой телеге, разжалованный, сопровождаемый жандармом, он был довезен до границ Российской империи и встретился с Последовавшей за ним чуть позже беременной женой в Берлине. Барон де Геккерн сам написал голландскому королю просьбу об отозвании его с занимаемого поста, более всего желая, чтобы государь Николай I не был «обманут клеветой в этом грустном деле». Геккерн-старший глубоко переживал случившееся.

«Если что-нибудь и может облегчить мое горе, то только те знаки внимания и сочувствия, которые я получаю от всего петербургского общества. В самый день катастрофы граф и графиня Нессельроде, так же как и граф и графиня Строгановы, оставили мой дом только в час пополуночи…» «Я не имею прав на благоволение Его Императорского Величества, хотя я получил тому доказательства, исполнившие меня признательностью, но совесть моя мне говорит, что я никогда не перестал быть достойным его уважения; в этом все мое честолюбие; оно велико, конечно, но я осмеливаюсь надеяться, что все мое поведение всегда его оправдывало», — написал де Геккерн перед своим отъездом из России графу Бенкендорфу.

Семейная жизнь молодых Дантесов-Геккернов под покровительством родного отца и приемного протекала в атмосфере взаимной любви и доверия, о чем свидетельствует множество документальных и устных свидетельств потомков. Приведем только одно, в котором новая трагедия с большей ясностью высвечивает чувства, соединившие Екатерину Гончарову с Жоржем Дантесом. Первый их ребенок родился 19 октября 1838 года, и дата рождения опровергает ходившие слухи, что «Дантес вынужден был жениться, прикрывая грех». Затем родились еще две девочки, но желанного наследника не было. Екатерина очень хотела мальчика, который потом стал причиной ее смерти: она умерла от родовой горячки спустя месяц после родов. Первым эту весть сообщил родным Геккерн-старший. «Наша добрая, святая Катрин угасла утром в воскресенье около 10 часов на руках у мужа. Это ужасное несчастье постигло нас 15 октября (1843). Я могу сказать, что смерть этой обожаемой женщины является всеобщей скорбью. Она получила необходимую помощь, которую наша церковь могла оказать ее вероисповеданию. Впрочем, жить, как она жила, это гарантия блаженства. Она, эта благородная женщина, простила всех, кто мог ее обидеть, и в свою очередь попросила у них прощения перед смертью». Жорж Геккерн написал Наталье Ивановне через Дмитрия: «Любезный Дмитрий, из письма, что я вам посылаю для г-жи вашей матушки, адрес которой мне неизвестен (потому что Катрин всегда надписывала конверты), вы узнаете об ужасном несчастье, которое перевернуло всю мою жизнь; не могу писать, силы мне изменяют, потому что сердце мое разрывается, оно не было подготовлено к такому несчастью…»

Вот ответ на соболезнования Дмитрия Николаевича: «Сульц, 22 декабря 1843 г. Любезный Дмитрий, я был чрезвычайно тронут столь дружественным письмом в связи с кончиной моей дорогой Катрин. Вы правильно делаете, что жалеете меня! Никогда у меня не было такого жестокого и неожиданного удара, эта смертьснова перевернула всю мою жизнь, которую ангельский характер вашей прекрасной сестры сделал такой спокойной и счастливой. Можно было бы сказать, что у нас было какое-то предчувствие, что нам мало времени предстоит прожить вместе: никогда мы не разлучались, во всех моих поездках и путешествиях жена меня сопровождала, у меня не было ни одной тайной мысли от нее, равно и Катрин давала мне возможность всегда читать в ее прекрасной и благородной душе. Наше счастье было слишком полным, оно не могдо продолжаться. Бог не захотел оставить дольше на земле эту примерную мать и супругу. Провидению, неисповедимому во всех проявлениях, иногда угодно даровать нам такие избранные существа, чтобы указать, какими должны быть все женщины, а затем оно их берет обратно, чтобы предоставить оплакивать их тем, кто имел счастье их знать. Посылаю вам письмо к г-же вашей матушке, т. к. я не знаю ее адреса. Я попросил бы вас в следующий раз, когда вы будете ко мне писать, сообщить его мне, чтобы я мог адресовать ей письма непосредственно. Я рассчитываю часто писать ей: она всегда была так безупречна в письмах ко мне, что я питаю к ней самую искреннюю привязанность, я буду часто писать ей о внуках и сообщать все подробности об успехах в их воспитании. Ж. Г.».

Наталья Ивановна не замедлила ответить зятю. «Вы обещаете, дорогой Жорж, писать мне и извещать о ваших детях. Я принимаю ваше предложение с поспешностью и благодарностью, вы можете этим заполнять ту ужасную пустоту, что я ощущаю от сознания, что Катя уже больше не счастлива на земле, о чем она мне писала в каждом своем письме. Ее безупречная жизнь и ангельский конец дают мне возможность не сомневаться, что Господь дарует ее душе нерушимый покой — награда сердцу матери, которая особливо пеклась о том, чтобы сделать своих детей достойными Божиего милосердия. Целую детей и прошу вас, дорогой Жорж, принять уверения в чувствах матери, которая всегда будет вашей преданной Н. Г.».

Екатерина де Геккерн умерла 34 лет от роду и была похоронена в фамильном склепе баронов Дантесов в Сульце. Жорж остался молодым вдовцом 30 лет с четырьмя детьми и дожил до глубокой старости, став богатым и известным во Франции человеком, сенатором. Храня верность своей супруге, больше никогда не женился и умер 83 лет в родном доме, окруженный детьми, внуками и правнуками.

…В Петербурге Наталья Николаевна жила скромно и уединенно. Красота ее не поблекла, в ней проявилось что-то новое, духовное… «Когда вы увидите м-м Пушкину, будьте добры спросить у нее адрес художника Мазера, я не могу его найти, а она, я думаю, видит его время от времени. Бог мой, как она хороша, эта мадам Пушкина, — она в высшей степени обладает всеми теми целомудренными и умиротворяющими свойствами, которые тихо привлекают взгляд и пробуждают в сердце того, кто их наблюдает, мысль, я бы сказал, почти религиозную. Жаль, что ее лицо так серьезно, но когда по временам на ее губах мелькает улыбка, как ускользающий луч, тогда в ее ясных глазах появляется неизъяснимое выражение трогательной доброжелательности и грусти, а в ее голосе есть оттенки нежные и немного жалобные, которые чудесным образом сочетаются с общим ее обликом…» — восхищался современник, встретив Наталью Николаевну после долгого отсутствия.

В более широком обществе она стала появляться не сразу. Поначалу ее посещения ограничивались родными да еще семействами Карамзиных, Вяземских, Мещерских и других ближайших друзей Пушкина. Появление ее даже в этом узком кругу знакомых отмечалось как событие. 10 декабря 1840 года Плетнев пишет Гроту: «В 11 часов вечера поехал к Карамзиным. Там было все, что только есть прекраснейшего между дамами в Петербурге, начиная с Пушкиной, поэтши, да молодой Соллогуб». Из других писем известно, что ездила Наталья Николаевна и на концерты, бывала на придворных балах, но находилась всего лишь на хорах, наблюдая оттуда, как танцует сестра-фрейлина.

По-дружески был очень близок ей князь Вяземский, который до известной степени как бы руководил ею в сношениях с обществом, часто бывал у нее, зазывал к себе, сопровождал в театры и на вечера. Шутливо он писал о ней: «…наша барыня со дня на день прекрасней, милее и ненагляднее, она и всегда была такая красавица, что ни пером описать, ни в сказке не рассказать, но теперь нашла на нее такая тихая и светлая благодать, что без умиления на нее не взглянешь» (1840).

И все-таки уединение, сельская тишина неудержимо влекли к себе Наталью Николаевну. Лето 41 — го и почти полгода 42-го года она вместе с детьми провела в Михайловском. И если бы дом был пригоден для жилья в зимнее время, она осталась бы там и на больший срок. В один из приездов Наталья Николаевна поставила памятник на могиле мужа.

В 1843 году Наталья Николаевна впервые после смерти Пушкина появилась при дворе. «Этой зимой императорская фамилия оказала мне честь и часто вспоминала обо мне, поэтому я стала больше выезжать. Внимание, которое они соблаговолили проявить ко мне, вызывало у меня чувство живой благодарности. Императрица даже оказала мне честь и попросила у меня портрет для своего альбома. Сейчас художник Гау, присланный для этой цели Ее Величеством, пишет мой портрет». Чуть подробнее записала об этом «вхождении в свет» А. П. Арапова. «Силою обстоятельств Наталья Николаевна понемногу втянулась в прежнюю светскую жизнь, хотя и не скрывала от себя, что для многих это служит лишним поводом упрекнуть ее в легкомыслии и равнодушном забвении. Но она не в силах была устоять деспотическому влиянию тетушки, настаивавшей на принятии любезных или лестных приглашений и не допускавшей даже мысли об отклонении от чести появляться при дворе. А Император часто осведомлялся о ней у престарелой фрейлины, продолжая принимать живое участие в ее судьбе, интересуясь изданием сочинений Пушкина, входя в материальное положение осиротевшей семьи и выражая желание, чтобы . Н. по-прежнему служила одним из лучших украшений его царских приемов. Одно появление ее при дворе обратилось в настоящий триумф. В залах Аничкова дворца, взамен обычных танцевальных вечеров, на которые ввиду их интимности добивались приглашения как знака высочайшей милости, состоялся костюмированный бал в самом тесном кругу. Екатерина Ивановна выбрала и подарила племяннице чудное одеяние в древне-еврейском стиле, — по известной картине, изображавшей Ревекку… Как только начались танцы, Николай Павлович, заметя ее высокий рост, направился к . Н. и, взяв за руку, повел к императрице, сказав во всеуслышанье: „Смотрите и восхищайтесь!“ Александра Федоровна послушно навела лорнет на нее и со своей доброй, чарующей улыбкой ответила: „Да, прекрасна, в самом деле прекрасна! Ваше изображение таким должно бы было перейти к потомству“».