Чтение онлайн

Поднимаю с пола безжизненное тело Америго, укладываю на деревянную поверхность. Стаскиваю с него ботинки. Заворачиваю ему штанины, осматриваю раздробленные колени. Иду на кухню, беру медицинский саквояж Дэшэна. Бросаю взгляд на Айлин, которая вертит в руках пустой стакан.

– Идем, будешь мне помогать, – говорю я, вспомнив наш разговор на кладбище, что ей никогда не удавалось чувствовать себя нужной. Она тут же оживляется, идет следом за мной в гостиную. Ее немного шатает после вина, щеки становятся пунцовыми.

– Задерни шторы, – говорю я. – А потом сними с него рубашку.

Вытаскивая инструменты из саквояжа, раскладываю их на столе. Объясняю Айлин как ими пользоваться. Потом прошу ее задернуть занавески и включить свет. Она приносит тазик с водой. Боязливо подходит к Америго, робко протягивает к нему руку. Пальцы неуклюже пытаются расстегнуть пуговицу, но руки дрожат, не слушаются ее. Тихо ворчит, то и дело бросая взгляды на бескровное лицо вампира.

– Он ничего не чувствует, можешь не церемониться, – убирая осколки костей, напоминаю я.

– Почему он сделал это? – задумчиво спрашивает меня Айлин. – Он мог легко остановить меня. Просто внушить, чтобы я опустила ружье… Вампирам нравится умирать?

– Нет, не нравится. Это больно и мерзко. По возможности мы стараемся избежать этого.

– Тогда зачем?

– Могу предположить, что он манипулирует тобой. Но только Америго знает, зачем творит эту фигню на самом деле.

Айлин аккуратно разрезает на нем окровавленную майку. Видит его изуродованную ожогами кожу, тихо охает. Прикрывает рукой рот и делает шаг назад.

– Мой Бог… Его что, жевали крокодилы?! – с нескрываемым ужасом бормочет она.

– Нет. Это следы от огня, – коротко отвечаю я, вспоминая каждое мгновение той пытки. – Туника молеста.

– Что еще за извращение? – она снова подходит к столу, погружает марлю в тазик с водой, отжимает. Вытирает кровь вокруг раны на плече.

– Нерон любил устраивать «праздники боли». Разыгрывалась небольшая театральная сценка, роль в которой исполнял приговоренный к смерти преступник. В один из моментов его туника, пропитанная особой жидкостью, поджигалась, и человек превращался в живой факел. Публику это очень забавляло.

– – Какое уродство… Но постой, Америго же не человек… – Айлин непонимающе смотрит на меня.

– Для вампира это была просто одна из болезненных пыток, которая могла, конечно, стать смертельной, но чаще всего все обходилось, – поясняю я. – Восстановление было длительным, но ведь в наших руках вечность. Куда спешить?

– Откуда ты знаешь, что эти следы именно из-за туники?

– Я сам надел ее на него и поджег… – эти слова даются мне с трудом. Айлин тяжело вздыхает. – Старался, чтобы горючей жидкости было поменьше, и он не сильно пострадал. Хотя это какое-то неправильное оправдание.

– Мне жаль, – искреннее говорит Айлин. Берет расширитель, вставляет в рану и пинцетом достает пулю из плеча.

– Кого? – решаюсь уточнить я.

– Вас обоих. Тебя за то, что тебе пришлось принять такое решение, его – за то, что его предал самый близкий, – Айлин кивает в сторону Америго.

– Час назад ты его собственноручно расстреляла, – напоминаю я.

– Да, но я говорю сейчас не о себе, а о вас. Защищая свои принципы, ты предал брата, и эта рана останется открытой в его душе до конца жизни. Потому что он любил тебя. Да и сейчас любит.

– Забавно он как-то это выражает, – вспоминая о том, что мне осталось жить не больше двух недель, с горечью говорю я.

– Так он показывает тебе, как больно ты ему сделал, – Айлин вытаскивает пулю из его живота. – Швы накладывать будем?

– Нет, обойдется. Ступай в свою комнату. Не хочу, чтобы он увидел тебя, когда очнется, – отстраняя ее от тела Америго, строго говорю я.

– Но я еще не вытащила из сердца… – противится моему решению Айлин.

– Сам займусь этим. Иди к себе, – забираю из ее рук пинцет и расширитель.

– Ты боишься за меня? – она пытается заглянуть мне в глаза.

– Просто сделай, как я сказал. Без вопросов, – она снова начинает раздражать меня.

– Но я не спрашиваю ничего такого, что не имеет отношения к делу, – возражает моя подопечная. – Он захочет мне отомстить, когда очнется?

– Нет. У него может быть дикая жажда, а ты, человек с бьющимся сердцем, для него, что красная тряпка для быка. Осушит и не поймет, что сделал. Довольна? Теперь топай отсюда.

Айлин кивает, быстро поднимается по лестнице. Слышу, как щелкает замок в двери ее комнаты. Чтобы она ни говорила, ей безумно хочется жить.

Заканчиваю с Америго. Мою в гостиной пол. За окнами сгущаются сумерки, ночь становится все ближе. Голод уже дает знать о себе тянущей болью в желудке. Мысли о крови становятся все навязчивей. Обращаться к Дине и просит ее об очередной милости не хочется. А это значит, придется отправиться на охоту. Проверяю холодильник, но там пусто. Мне хочется бросить все, выбежать на улицу прямо сейчас, но я не могу оставить Айлин с Америго. Не хочу, чтобы она пострадала. Мое отношение к этой девочке двойственное. С одной стороны, она для меня бремя, раздражающий фактор, непредвиденная обязанность. С другой – я ощущаю перед ней вину за то, что случилось. Мне хочется ее поддержать, не дать сломаться. При всей своей болтливости она кажется мне затравленным зверьком, но, если ей уделить достаточно внимания и не скупиться на ласку, это поможет ей раскрыться и превратиться в уверенную в себе личность. Сейчас, в ее семнадцать, у нее повадки десятилетнего ребенка. Божественная непосредственность и такая же глубокая чувственность. Не в этом ли скрыто ее могущество? Видеть то, что спрятано глубоко в сердце?

Смотрю на Америго, все еще лежащего на столе без признаков жизни. Его раны начинают медленно затягиваться. Значит, с минуты на минуту запустится сердце. Я все еще под впечатлением от его откровения про Лив и отца. Мог ли он сам измыслить такую историю, чтобы убедить меня в том, что наш создатель – монстр? Показать, что я мог стать той же частью мира, что и он? И такая же жертва, как и Америго? Сомневаюсь. Подобные манипуляции не в характере моего брата. Он слишком прямолинеен и совершенно не умеет врать. Как бы ни старался, правда всегда написана у него на лице. Неудобный недостаток для бессмертного.

Вспоминаю нашу с Ливией встречу в Лондоне. Ее глаза, поцелуи, мольбу простить ее. Чувствую себя отъявленной сволочью. Она принесла себя в жертву, и теперь просит прощения, как последняя грешница. Все злые слова, сказанные ей, чтобы больно ранить и унизить, бумерангом возвращаются ко мне. Моя бедная, храбрая Лив… Смогу ли простить себе подобную слепоту? Хватит ли у меня времени вымолить прощение за ту боль, что причинил ей? Я должен был узнать об этом раньше. Триста лет лжи – это чересчур.