Чтение онлайн

Посреди ночи она поднимается в постели и напряжённо смотрит в темноту. Что это было?

Где?

Вот это. звук. Звук?

Ну, может, не звук, а запах. А может, и не запах… может, подземный толчок. или бесшумный взрыв. а может — картина сорвалась со стены или хлопнула дверца холодильника. или кто-то позвал по имени.

Рахель опускает ноги на пол и шарит в темноте. Нужно найти тапочки. Море совсем рядом. Ночью или поздним вечером, когда на дорогах и улицах — штиль, здесь слышно море.

Она долго возится с оконной защёлкой, пытаясь понять, в чём загвоздка, почему фрамуга не поднимается: ах, ну конечно! Зима! В этом всё дело. На зиму фрамугу запирают. Окно не откроется. Нужно выйти на улицу.

Рахель накидывает халатик, думая о том, что наверняка будет холодно, но это и к лучшему: холод заставит вернуться домой раньше, чем она успеет простудиться.

Но на улице не просто холодно, на улице — мороз. Она и не знала, что по ночам Тель-Авив бывает безлюден. Ни единого автомобиля, ни пешехода, даже киоски, которые обычно работают круглосуточно, закрыты. Светофоры мигают в пустоту — красный, жёлтый, за ним — зелёный.

Рахель послушно ступает на «зебру» пешеходной дорожки и быстрым шагом идёт по направлению к набережной, подбирая реющий на ветру халат, пытаясь натянуть рукава на запястья и спрятать пальцы. Воздух вырывается изо рта и превращается в тускло мерцающий пар. Она семенит мимо витрины парадного, похожего на авианосец, отеля и мельком заглядывает внутрь. У стойки — ни души. А ведь можно войти и украсть пальму… хо-хо!.. почему бы и нет… я бы несла её по городу — вертикально, на вытянутых руках: как трофей! Как тотем!

Она бежит к морю, на цыпочках — как балерина на котурнах, тщетно пытаясь отсрочить мгновение, когда тапочки наполнятся ледяным песком до краёв, продолжая бормотать вполголоса.

Просыпаться под краденой пальмой и завтракать свежими финиками — не о том ли мечтала я всю свою жизнь?..

Волна откусывает от берега. Фотограф в мокром дождевике тщетно пытается поймать в объектив линию горизонта (ртуть и свинец), его пёс-лабрадор задирает морду, приседает, взрыхляя песок задними лапами, подпрыгивает и лает, и машет хвостом, думая, что небо играет с ним, то приближаясь, то отдаляясь, то спуская себя сверху на ниточке — как конфету.

Пенсионер в спортивных трусах и вязаном свитере ковыляет по мокрому песку, стараясь не наступать на обрывки целлофана, принесённые морем, ноги его — в цыпках, от холода.

— Николай Исаич, вы, конечно, извините, но ваш Рамануджа супротив Гегеля — мелкий говнистый поц.

— Хаять чужое, Коленька, — дело неблагодарное. Где Гегель и где Рамануджа? А главное — когда? Подайте вон тот мешочек, будьте любезны… Вы бы ещё Мерло-Понти впиндюрили…

— И впиндюрю. Отчего не впиндюрить?.. От Гегеля до Мерло-Понти. Набросали, блядь, веток каких-то. Мыслитель — он и в Африке. засовывайте эту хуйню, засовывайте.

— Вы только посмотрите, как этот агрегат управляется с ветошью. В пыль. В дым.

— А я вчера рыжему говорю: у меня, блядь, на ваших каббалистов зла не хватает. Мутно всё как-то. А он, ссука: мол, привыкли после своего марксизма-ленинизма на немцев равняться. Тут вам не там!..

— Мы на Востоке, Коленька. Нужно с этим смириться. Всё. здесь, кажется, закончили.

— Хороший район. Я в этих местах на днях охуительный шкафчик оторвал. Новенький — как из магазина. Стоит у стеночки — меня дожидается, голуба. Вам не нужен, случайно?..

Он останавливается у тумбы с киноафишей и рассматривает Милу Йовович, вооружённую двумя автоматами «Узи».

Гранаты повисли на поясе, револьверы покоятся в кобурах, пристёгнутых прямо к чулочкам, кожаная куртка распахнута настежь. Грудь её полуобнажена, зато горло заботливо укутано вязаным шарфиком. Рот приоткрыт, брови нахмурены. За спиной у Милы — стая воронов в сумрачном небе и покосившаяся стела с надписью «Лас-Вегас».

Он зовёт её по имени: Мила! Мила!

А после зовёт её по имени: Кали! Кали!

Кали-Мила на плакате поворачивает голову, откликаясь на зов, и вороны реют над её головой, как чудовищная аура разорения и погибели.

— Все беды от шлюх, — говорит таксист, — они везде: в правительстве, в магазинах, на рынке. Зайдёшь в кафе — одни шлюхи, сидят, как у себя дома.

Таксист заглядывает в зеркало заднего вида, пытаясь поймать взгляд пассажира. Тот смотрит в окно. Не из разговорчивых. За окном — ул. Дизенгоф. Шлюхи застыли в витринах, как лотовы жёны.

— И что? — внезапно спрашивает пассажир, будто очнувшись от сна.

— Что-что. А то. — таксист резко выворачивает руль и притормаживает на светофоре. — То самое. Противно — вот что.

— Почему? — спрашивает пассажир, глядя в окно. На ул. Фришман пробка. Грузовик перегородил движение.

— Да потому что. — таксист морщит лоб, пытаясь найти нужные слова. — Вот ты, душа моя, чем промышляешь?

Можешь не отвечать, сам скажу: хайтек-шмайтек. Вас легко распознать: очки у всех одинаковые. По очкам вижу: хайтек. Виртуальные шлюхи. Блудницы дистанционного управления. Секс по интернету. Что, не так?

Пассажир поднимает бровь и с лёгким удивлением заглядывает в зеркальце заднего вида. Водитель яростно давит на клаксон, и на какой-то бесконечно короткий миг пассажиру представляется, что этот протяжный горестный вопль исторгается не из автомобильного чрева, а из живой человечьей груди.

Какая наглость! — кричит она в трубку. — Какая возмутительная наглость!

Крепитесь, яйцеголовые, сейчас всем достанется! — шепчет Сэми, начальник отдела, и точно — Яэль с такой силой швыряет трубку на рычаг, что присутствующие вздрагивают. Телефонный аппарат отзывается жалобным дребезжащим звоном — будто струна лопнула.

Опять спишем на «непредвиденные расходы»? — спрашивает Елена. — Пора вычитать стоимость этих аппаратов из твоей зарплаты, подружка!

Заткнись, сука, — отвечает Яэль. Нет, она не говорит этого. Не может себе позволить. Не сегодня. Она отвечает: босс заплатит! И — улыбается, будто сказала что-то смешное. И все они улыбаются в ответ: и Сэми, и Елена, и толстый Роберт, агент по продажам, и Мири, секретарша. И Шалом, дипломированный экономист. Все как один — зубы скалят, будто это в самом деле смешно.