Чтение онлайн

Когда его положили, запеленав, возле меня на подушку, я ощутила великое уважение к этому новому и столь чистому существу. Мой сын! Я коснулась пальцем его головы, нежной как мордочка ягненка, и меня охватила грустная нежность. Какую судьбу познает это дитя без отца, незаконнорожденный, который позднее будет вправе упрекнуть меня за свое рождение?

В тот момент, Пьер, я страстно желала твоего присутствия у моего изголовья. Я не издала ни звука в мгновения самой страшной боли, но теперь, когда я должна была бы думать лишь о радости, я расплакалась. Такова уж моя натура. Я не страшусь превратностей судьбы, которым могу противостоять в борьбе, лицом к лицу. Но неясные страхи сбивают меня с толку и оставляют беззащитной. Так что первое свое крещение мой сын получил в моих слезах.

На следующий день, перед священником в церкви Палле, Дениза стала крестной своего племянника. Святая вода омыла хрупкую головку моего ребенка в мое отсутствие.

Когда я думаю теперь, сын мой, о своей жизни, я вижу, что не смогла любить тебя как должно. Как ты был вправе ожидать. Видишь ли, в то начало Святой недели, когда ты родился, мне было восемнадцать лет, сердце мое разрывалось, и никакой склонности к материнству не было. Ничто в моем прошлом не приготовило меня к этой роли: ни мое воспитание — я была эрудиткой, обращенной лишь к ученым занятиям, и никогда не интересовалась детьми, ни моя любовь — я была влюбленной женщиной, без ума от обожаемого мужчины, и предала себя ему целиком, не оставив ни малейшей частицы своего существа или своей души. Тот, кого я любила, занимал меня полностью.

Во время прошедшей зимы я, конечно, наблюдала проявления материнской любви. Дениза была матерью настолько, насколько это возможно. Рядом с ней мне казалось, что и во мне пробуждается та мягчайшая нежность, которая мгновениями озаряла ее. Но это значило забывать о верховенстве моей страсти.

Не хочу сказать, что я вовсе не любила тебя: это было бы чудовищно. Но, ища в тебе отражение и повторение твоего отца, я любила тебя плохо и недостаточно.

Простил ли ты мне? Ты, чья жизнь посвящена Богу, смог ли ты отпустить своей матери грех недостатка заботы, от которого, несомненно, страдала твоя юность?

Прежде чем колокол призвал ко всенощной, остававшиеся с повечерия в молельне монахини уже прочитали семь покаянных псалмов. С возросшим рвением запели они литургические песнопения ночной службы. Почтение к матери аббатисе удваивало их пыл. Их вдохновенные голоса разлетались в майской ночи за пределы стен освященного здания и ограды Параклета, принося святую гармонию лугам, лесам и возделанным полям, где начинала всходить пшеница, а также внимательному слуху тех, кто не спал.

Словно тревога витала в воздухе. Но все было тихо. Месяц заливал голубоватым светом воду реки, камни дороги, стены монастыря и окованную железом дверь, перед которой, несмотря на поздний час, остановились два священника в черных плащах с капюшонами. Один казался старцем, другой был мужем зрелых лет.

Сестра-привратница озабоченно рассматривала их через окошко в воротах, не решаясь открыть.

— Что ж вы пришли так поздно? — спросила она, нахмурившись.

— Мы были неподалеку и узнали, что ваша мать аббатиса совсем плоха, — объяснил старший. — Слава о ее добродетели так велика, что мы сочли своим долгом немедленно посетить ее.

— Она и вправду очень больна.

— В самом деле безнадежно?

— Это ведомо одному Господу.

— Да пребудет Он с вами, сестра моя! Не будете ли вы так добры передать вашей настоятельнице, что два смиренных священника просят у нее приема?

Привратница покачала головой.

— Не могу ее беспокоить, — возразила она сурово. — Госпожа настоятельница находится в настоящий момент у одра нашей преподобнейшей матушки.

Более молодой священник прервал молчание:

— Однако, может статься, ваша мать настоятельница согласится нас выслушать, — сказал он не повышая голоса.

— Сильно в этом сомневаюсь.

Тон был весьма обескураживающим.

— Скажите ей, что сын Элоизы желает побеседовать с ней, — продолжил священник мягко.

Произнося эти слова, он откинул капюшон. Лунное сияние осветило твердые черты, хорошо очерченное лицо с высокими скулами и светлыми глазами, выражение которых было спокойным и твердым. Сходство с умирающей было разительным.

— Господи! — воскликнула сестра-привратница, сжав руки. — Господи! Что же мне делать?

— Впустить нас и позвать матушку настоятельницу.

Привратница провела их в большой зал дома для гостей. Под высокими сводами рядами стояли столы. Вдоль стен на деревянных скамьях спали бродяги, укутанные сермяжными одеялами.

— Пойду сообщу о вашем приходе матушке Агнессе.

Немного времени спустя шорох юбки и стук четок послышались снова.

— Будьте добры проследовать за мной в приемную.

Элоиза, стремившаяся прежде всего хранить моральное и физическое целомудрие своей общины, повелела возвести решетки, чтобы отделить посетителей от принимавших их монахинь. Ее примеру постепенно начинали следовать по всей Франции.

Так что настоятельница поджидала священников за крепкими железными прутьями. Она приветствовала их с волнением, которое и не пыталась скрыть.

— Как давно мы не виделись, отец мой, — сказала она с грустной улыбкой, посвященной тому далекому уже времени, когда в детстве, в Палле, она жила рядом с двоюродным братом.

Пьер-Астралаб склонил голову.

— Со времени вашего пострига, Агнесса, — вот уже двадцать пять лет.

Они помолчали. Оба выбрали служение Богу. Ни один не жалел об этом. Однако следует остерегаться коварных ловушек воспоминаний. Определенного рода тоска может быть помехой здоровью верующей души.

Священник вновь заговорил:

— По пути в Провен я случайно узнал о болезни своей матери, — сказал он другим тоном. — Брат мирянин, принесший эту весть, не скрывал серьезности ее состояния. Я решил прийти поприветствовать ее в последний раз, коль скоро Провидение предоставило мне такой случай.

Серьезность, должно быть, привычная ему, читалась в его взгляде.

— Могу я ее видеть?

Настоятельница размышляла.

— Вы не хуже меня знаете наш устав: никто не должен входить во внутренние покои монастыря, кроме клириков для службы у алтаря и рабочих для необходимых ремонтных работ. Однако, в таких обстоятельствах я беру на себя ответственность за нарушение правил, и меня вряд ли осудят. Не думаю, что поступлю против духа нашего ордена, позволив вам исполнить сыновний долг благочестия.

Священник встретил ее слова молчаливым одобрением.

— Может ли вместе со мной войти помолиться мой спутник — отец Фома, аббат из Сент-Айуль, знавший некогда мэтра Абеляра?

— Это невозможно! Весьма сожалею, но поверьте, святой отец, уже ваше присутствие будет достаточным отступлением от наших правил, чтобы я отяготила его еще более.

От мимолетного переживания, взволновавшего ее мгновение назад, не осталось и следа. Она уже являла собой единое целое со своей должностью.