Чтение онлайн

Ильин ушел из института в самом скверном настроении. Лаборатории «супругов Кюри» он так и не посмотрел. Иринка наверняка будет расспрашивать, на какой предмет его так срочно вызвала Тамара Львовна. И что он ответит? Что Туся Самохина получила наследство? Но при чем тут Тамара Львовна? Недоволен был Ильин и своей скованностью, и тем, что невнимательно слушал Тамару Львовну и отмалчивался, а ведь все это — и работа на чуме, и безадресный солдатик, который тащил Тамару Львовну на себе и дотащил, все, все, даже ее первый муж, по-видимому незаурядный человек, — все это был ее спор с собственной жизнью, который начался еще задолго до того, как были припрятаны те самые камушки, те самые цацки, о которых так много говорил прокурор и о которых Ильин промолчал в своей защитительной речи, чтобы не оскорбить память убитой, чтобы не промелькнуло — «грабь награбленное!», чтобы нравственная схема его защитительной речи была безупречной. А играть теперь в эти камушки нравственно? И от всего этого Ильина мутило, и было такое чувство, словно и он и Тамара Львовна, и даже букетик цветов на ее столе пропахли старой керосиновой лавкой Виталия Колесникова. Нелепо было в таком состоянии возвращаться домой. Потерян день для работы, шутка ли сказать — целый день. Сегодня суббота, а во вторник начинается дело Калачика. Как это сказала Тамара Львовна: можно ли помочь человеку, когда перестаешь ему верить?

Он доехал на автобусе до метро, но, вспомнив о пароходике, пошел к реке, В этих местах только начали строиться, дома перемежались пустырями, выглядевшими особенно пустынными. К новым современным зданиям жались древние избушки. Когда-то это место было знаменито — здесь жили цыгане, и сюда ездили из Москвы пировать. Ильин долго ждал пароходика у сходен, по-деревенски шатких, и как-то не верилось, что в двух шагах отсюда — огромный современный город, в котором он прожил всю жизнь и который, как ему казалось, хорошо знал. И толпа на пристани была необычная: только Ильин выглядел москвичом, а все другие ждали пароходика, как ждут деревенский автобус. И было тихо, как бывает тихо после трудного дня, когда все устали, и сейчас бы рюмку и до подушки. И только из чьей-то кошелки слышались позывные «Маяка».

Подошел пароходик, вывалил одну толпу — московскую — и взял на борт другую, местную. Ильин смотрел на людей с мешками и кошелками, на затрепанную тельняшку капитана и думал, что могло в этом путешествии увлечь Лару.

Стал накрапывать дождь, но Ильин остался на палубе. Справа раскинулся бывший княжеский парк, когда-то, наверное, заботливо ухоженный, но сейчас совершенно заброшенный. А на левом берегу совсем ничего не было примечательного — стояли самые обыкновенные дома, какие-то хозяйственные строения, жалкие буксирчики. Прошли парк, и теперь по обоим берегам торчали заводские трубы. «Маяк» в кошелке бормотал что-то совершенно несвязное.

И все-таки Ларе что-то здесь нравилось. На реке всегда славно думается, человек стряхивает с себя суетные заботы и думает о том, о чем так редко приходится думать: о самом себе. Ильин вспоминал «храм времени» и думал о Ларе и о том, что от нее уже давно нет писем.

Начало темнеть, когда показалась знакомая Москва, купола Новодевичьего, Лужники, университетские крепости, мосты стали выше, и все стало укрупняться, как в кино, когда камеру навели близко на объект. Зажглись огни, вода почернела, с берега слышалась музыка, показалась гостиница «Россия», Кремль…

Еще один мост, Ново-Даниловская набережная, — все, приехали, конечная остановка.

Ильин сошел с пароходика, освеженный рекой, и бодро побежал к почте. Но окошечко «До востребования» было закрыто.

— Как это «закрыто», как это «выходной день»? — возмущался Ильин. — «До востребования» не может быть закрыто…

Интеллигентная старушка на телеграфе мирно успокаивала его:

— Вы совершенно правы. Но поймите, произошла неувязка, от нас ушла сотрудница.

— Понимаю и сочувствую, но поймите и меня.

— Понимаю, понимаю, — говорила старушка, а телеграфная очередь недовольно гудела.

Ильин подождал, пока очередь поутихла, и сказал:

— Мне очень надо получить это письмо именно сегодня.

Он говорил то, что чувствовал. Он не ждал никаких сверхизвестий, обычное письмо, записка, несколько слов о своей жизни, о будущей встрече. Кажется, никогда еще ему так не были нужны эти несколько слов, пусть бы одна только шутливая строчка о волшебном помеле…

— Что с вами делать, — сказала старушка, — попробую своим ключом.

Ильин нетерпеливо смотрел, как она возится с замком. Наконец-то! Ивакин, Ивушкин, Иглин, Изгородин, Измайлов, Ильинский, Камов. Нет, это уже на «к».

— Вот видите, вам и письма-то нет, а вы возмущаетесь, — сказала старушка. — Какую очередь собрали.

«А не дать ли телеграмму?» — подумал Ильин, чувствуя себя виноватым перед старушкой. Или, может быть, позвонить по телефону? Но телефон у соседей, и Ильин только поежился, представив себе глупейший разговор: «Как ваше здоровье?» — «Благодарю вас, все хорошо». А рядом будет стоять Галка и спрашивать: «Мама, это кто, мама, это из Москвы?..» — «Это дядя Женя, — спокойно скажет Лара, — помнишь, как у меня сгорели сахарные трубочки?»

Домой Ильин вернулся в двенадцатом часу. Шел густой черный дождь. После такого сухого лета ждали ливней и гроз, а осень пришла тихо и буднично.

Ильин чувствовал себя усталым. Потерянный для работы день, знаменитый институт, куда он так стремился и который так и не посмотрел, тихий вечерний пароходик и нелепый поход на почту, на мгновение показалась отставная «колдунья», сделала носик, усмехнулась и исчезла. День выпал из жизни, как выпадает кирпичик на стройке дома. Но там это не беда: разбился — клади новый. А в жизни ничто ничем не заменишь.

Он вышел из лифта и в ту же минуту, еще на лестнице, услышал громкие голоса. Быстро открыл дверь. В маленькой передней стояла Иринка с телефоном в руках. В глубине коридора маячил Андрей в трусах и майке.

— Наконец-то! Я просто не знала, что делать. Ночь, эти люди, я позвонила Саше…

— Какие люди?

— Жена твоего Калачика. Несчастная женщина! Мне было ее жаль, но этот тип: «Земля плоская!..» Невыносимо!

— Зачем же ты их пустила? Иринка, Иринка!.. — только и сказал Ильин и толкнул дверь в кабинет.

Любовь Яковлевна и еще какая-то личность в кепочке и болонье.

— Евгений Николаевич! Это он, я его привела!

— Ясно, — сказал Ильин. Ничего ему еще не было ясно, но появилось такое чувство, как будто стал развязываться важный узелок.

— Понимаю, что одно беспокойство. И супруга ваша…

— Жена моя не в курсе моих дел, — сказал Ильин. — А вы, Любовь Яковлевна, должны знать, что о делах разговаривают не дома, а на работе. Это правило без исключений. Так что прошу меня извинить. И вас тоже… не знаю имени-отчества.

— Какое еще имя-отчество, — перебила Любовь Яковлевна. — Паша, и все.

— Павел Терентьев, но в большом свете меня зовут Поль, — сказала личность, прижав кепочку к груди. («Совсем еще не старый, — подумал Ильин, — но уже совсем сморщенный».)

— И всегда вот так, — сказала Любовь Яковлевна, — не может чтобы не поломаться. Поначалу все по-хорошему было. Ваша супруга нам тапочки дала, чтобы не наследили, сейчас, говорит, придет, где-то задержался. А этот как вскочит: «Поль к вашим услугам, мадам!» Стыдно! Но раз уж я взялась за это дело… А потом ваш сынок появился, а этот сразу к нему: как, спрашивает, земля круглая или нет? Сынок ваш отвечает, что вроде круглая, не совсем чтобы шар, но все-таки. А этот как закричит: блин! Тут, конечно, ваша супруга прибежали, дочка. Я говорю, давай на лестнице подождем, а он в амбицию: я, говорит, ради ваших дел с лекции ушел.