Чтение онлайн

Скоро был дан приказ идти в атаку. Вёл нас капитан Лукин, а капитана Малинина я уже больше не видел. Видимо, на каком-то участке он погиб. О капитане Лукине говорили, что он когда– то работал на Челябинском тракторном заводе бухгалтером. Лукин – человек жёсткий, требовательный, довольно эрудированный, хорошо разбирался в обстановке и в тактике военных действий. Бойцы его очень уважали за объективность и справедливость, за заботу и уважение к ним. Я его запомнил на всю жизнь после одного случая.

Это было ещё до войны. Как– то к нам в роту зашёл капитан Лукин на утреннюю поверку. А я как раз в этот день был дневальным. Я отдал ему рапорт.

– Где старшина? Почему его нет? – спросил он.

– Не знаю, товарищ капитан, – ответил я.

– Построй мне роту, – приказал капитан.

Я построил роту. Лукин внимательно осмотрел красноармейцев и обнаружил, что у некоторых ботинки и гимнастёрки порваны. Он страшно возмутился и даже побагровел. В этот момент появился старшина Коркин (он был сверхсрочником и мог свободно уходить за пределы части). Капитан обратился к старшине:

– Коркин, почему ты вовремя на поверку не приходишь?

Коркин молчит.

– Коркин, почему у некоторых красноармейцев ботинки и гимнастёрки порваны, почему новые не выдаёшь?

– Откуда я знаю? – со злобой сказал Коркин.

– Коркин, я тебя посажу, – серьёзно предупредил капитан.

– Ну и сажайте! – нахально пробасил Коркин.

На этом перепалка закончилась. Капитан ушёл, но через час вызвал старшину к себе и устроил ему хорошую «баню», а сидеть ему не пришлось, потому что у капитана была добрая душа. После этого случая старшина стал больше уделять внимания красноармейцам, а капитан Лукин снискал большое уважение со стороны красноармейцев.

Скоро был получен приказ идти в наступление. Вёл в атаку нас капитан Лукин. Прямо на ходу он приблизился ко мне и громко спросил:

– Ну как, Лачинов? Правда, здесь гораздо интереснее, чем в штабе полка?

– Конечно, – отвечаю ему, – на передовой всегда интереснее, здесь события за событиями и больше жизни.

Это была наша с ним последняя встреча. С криком «За Родину, за Сталина!» мы рванулись вперёд. Но продвинулись ненамного.

Противник встретил нас сильным артиллерийским и пулемётным огнём. Мы же, в основном, были вооружены винтовками. Правда, имелось ещё несколько 45– мм орудий и станковых пулемётов «Максим». Вскоре разведчики доложили капитану, что враг пустил в ход танки. Мы опять дали кросс назад. Отдельные вражеские танки прорвались и смяли наших. Через наш блиндаж тоже прошёл танк, но я остался жив. В небе появились фашистские бомбардировщики и истребители. Нам приказали стрелять по самолётам из винтовок. Истребители летели совсем низко, на бреющем полёте и обстреливали нас.

Сделав своё дело, вражеские самолёты улетели на запад. Артиллерия замолчала. Воцарилось затишье. Старший лейтенант Иванов собрал остатки разбитых подразделений и повёл нас в бой.

Но воевать было нечем: ни патронов, ни гранат, ни снарядов у нас не было, как уже и сил идти дальше и сопротивляться врагу, вооружённому до зубов (у немцев даже пехота была посажена на мотоциклы и машины). Уже несколько дней мы ничего не ели, даже воды не было. Прошло очень много времени, а я, вспоминая пережитое, часто задумываюсь над тем, как всё-таки человек вынослив физически и духовно по сравнению с животными, которые не смогли бы преодолеть и сотой доли тех трудностей, какие может вынести человек.

Красноармейцы шли еле– еле, переваливаясь из стороны в сторону, как утки. Во рту у всех пересохло от безводья, губы потрескались, исхудалые, измождённые лица почернели. В глазах обречённость.

Впереди, по направлению к Гродно, находилось то ли озеро, то ли пруд, то ли болото. Старший лейтенант Иванов дрогнувшим голосом сказал: «Ребята, кто из вас пойдёт по воду, хоть одну фляжку принесите, хотя бы промочить горло». Бойцы молчали. Во– первых, не было сил, во– вторых, противник вёл сильный артиллерийский и пулемётный огонь. Хотя болото и находилось недалеко, но идти, вернее, ползти было трудно. Вызвался идти я. Благополучно прополз и вернулся с водой, грязной и пахнущей гнилью. Бойцов было около тридцати человек. Всем дал по одной крышечке от фляги, последнюю выпил сам. Стрельба прекратилась. Бойцы прилегли на лужайке отдохнуть. Очень хотелось есть. Многие нашли какие– то дикие ягоды и с жадностью ели, а некоторые, в том числе я, набросились на лебеду, калач и даже на пырей.

Не прошло и часа, как противник возобновил огонь. Мы двинулись на восток. Бомбы и снаряды догоняли нас. Сколько мы прошли – не помню. Вдруг я инстинктивно остановился, оглянулся назад и увидел: недалеко от меня в мою сторону плетётся боец, а вокруг валяются трупы. Он поравнялся со мной и выпалил: «Где остальные, где командиры, где командир полка, где Иванов, Ширинов, Лукин, Золин? Что нам делать?» Минуты три мы молчали. Потом я твёрдо сказал: «Нам необходимо двигаться на восток, к своим. Может, прорвёмся сквозь фронт».

Мы пошли на восток. Примерно через часик неожиданно увидели, что с востока идёт немецкая рота. Мы спрятались за кустарником. Интересно, откуда тут немцы и почему они идут с востока. Только позже я узнал, что немецкое командование высадило десант в Минске. По их походке и гордо поднятым головам видно было, что идут победители.

Попутчик мой наставил винтовку и хотел взвести курок. Мне стало смешно и обидно: «Ты что, друг, обалдел? Наставил винтовку, а есть ли у тебя патроны?» Попутчик улыбнулся и опустил винтовку, потому что патроны у нас закончились давно. Немцы прошли мимо, видимо, держали путь в Гродно. Я посмотрел ещё раз в ту сторону, откуда шла немецкая рота, но больше никого не было видно. Удостоверившись, что немцев нет, я повернулся к попутчику, а он оказался шагах в 100– 150 от меня и идёт в сторону немцев. Я крикнул: «Куда ты? Вернись!» Он махнул рукой и продолжил путь на запад. Мне стало досадно, нахлынула злость. Я простоял в оцепенении несколько минут и двинулся на восток.

Безлюдно. Гробовая тишина. Вокруг нет ни одного строения, и только вдали на холмике виднелся домик. Не доходя до него метров 200, я от истощения, усталости и переживаний упал, потеряв сознание.

Сколько я пролежал, не помню. Когда открыл глаза, услышал голос женщины средних лет: «Пан, млеко». У изголовья сидела женщина с кружкой молока. Она легонько приподняла голову и поднесла к моим губам молоко. Я сделал несколько глотков, и голова моя опустилась на землю. Через некоторое время пришёл её муж. Оба осторожно подняли меня и под руки повели в дом. Это был небольшой польский дом. Везде чистота и порядок. Поляки любят чистоту. Частенько у них объявляется конкурс на лучший дом по чистоте и порядку. Победитель конкурса получает денежное вознаграждение.

В доме меня накормили и отвели на чердак, набитый сеном. Я раздвинул сено и лёг во всю длину. Было очень приятно лечь после всего пережитого. Немного пришёл в себя.

Только стало клонить ко сну, как услышал гортанный рёв: «Wo ist Kriegsgefangenen?» («Где военнопленные?»)

Это были немецкие офицеры. Они повторяли: «Hast du russischen Soldaten?» Хозяин отвечал: «Нема золдатен». Немцы пригрозили хозяину, что если они найдут в доме русских военнопленных, то хозяева будут расстреляны. Немцы ушли. Воцарилась тишина. Через несколько минут хозяин поднялся ко мне на чердак. На вид лет пятьдесят, среднего роста, рыжеватый, широкий лоб, нос с горбинкой, лицо суровое. «Я коммунист– сказал хозяин, – я старый коммунист, ещё во времена Пилсудского вступил в коммунистическую партию. И должен тебя спрятать и оберегать, но не могу. Немцы очень злы, они бесчинствуют, ни с кем и ни с чем не считаются. Если тебя найдут в моём доме, то нас всех расстреляют. Дай мне винтовку и военную форму, я их спрячу, а закончится война, придёшь ко мне и возьмёшь. А сейчас я тебе дам цивильный костюм, немного еды на дорогу, и ты должен уйти отсюда, прорваться сквозь фронт к своим».

Я понял, что бесполезно просить, чтобы он меня на некоторое время оставил у себя.

Хозяин спустился вниз. Я слышал, как он громко о чём-то говорил с женой на польском языке. Хотя я и не понимал языка, но чувствовал, что хозяйка в чём– то не согласна с мужем.

Хозяин вернулся ко мне, прихватив с собой костюм, лошадиную торбу, кусок сала, кусок хлеба и перочинный нож. Костюм и фуражка серого цвета были почти новые. В этом костюме я выглядел подозрительно (впоследствии мне сказали, что я был похож на шпиона).