Чтение онлайн

– Спасибо, друг! Это то, что мне как раз было нужно. Теперь и улететь можно.

– Будем пить кофе, еще говорить, а ты записывай…

Отхлебывая горячий напиток и переводя рассказ чешского офицера на правильный русский язык, Сохатый писал: "На рассвете 9 мая советские танки с направления от Градчан вышли на окраину города. По Ходковой улице устремились к реке Влтава. Мосты прикрывались огнем немецких танков с противоположного берега. В дерзком броске на мосты под огнем врага, в коротком и яростном огневом бою фашистские танковые подразделения были разгромлены. Враги, оставшиеся в живых, бежали. Весть об успехе советских воинов мгновенно облетела баррикады восставших…"

– Господин Сохатый, я дал тебя карта, там все писано. Послушай радио, которое делал наш репортер, когда шел бой. Уже это миру передал наш радио. Мы записали на пленку исторически неповторимый момент. Пойдем слушать.

В помещении, оборудованном для управления полетами, было несколько человек. При появлении майоров люди встали, приветствуя советского офицера, по стойке смирно. Сохатый обошел всех, обнял каждого, поздравляя с победой.

– Будем слушать. Капрал, включи!

Закружились бобины магнитофона, и на Ивана обрушился рев танковых моторов, грохот артиллерийской стрельбы и разрывов снарядов, лязг железа и чей-то яростный крик. Потом в какофонию боя ворвался радостно-взволнованный мужской голос:

"…Так в ответ на призыв о помощи пришли наши братья! Еще сегодня утром Прага истекала кровью под ударами оккупантов, а теперь она торжествует и благодарит. И из уст людей несется ликующий возглас: "Да здравствует Победа!"

Улетая из Праги с приятными для своего командования новостями, Сохатый все же потратил несколько минут на осмотр города и его окрестностей с воздуха.

Взлетев, он отыскал замок Карлштейн и сделал над ним вираж: громада замка гляделась эффектно - башни, крепостные стены на уступах скал. Уровень построек по высоте был неодинаков; отдельные строения, группируясь вместе, образовывали амфитеатр.

"Хорошо, что посмотрел. Спросят - есть ответ. Замок цел, во всяком случае, при осмотре с воздуха".

Внизу был уже город: соборы, дворцы, дома и заводы, площади, парки и узкие средневековые улочки - немые свидетели многовековой истории народа торопливо уносились под крыло самолета. С малой высоты полета Иван легко нашел Вышеград, который на чистом небе четко прорисовывался башнями и шпилями Пражского кремля. Развернувшись от мостов Влтавы на кремлевские холмы, Иван увидел улицы, заполненные ярким цветным ковром народного шествия. Люди смотрели на его самолет и приветственно махали руками. Отвечая им, Сохатый покачивал свой самолет с крыла на крыло, испытывая праздничную радость общения с тысячами идущих. Долетев до кремля, Иван включил форсаж и боевым разворотом взял курс на север.

…Сохатый не предполагал, что ему через год доведется сюда вернуться. В числе других генералов и офицеров Советской Армии в первую годовщину освобождения от фашистской оккупации Чехословацкая республика наградила его орденом.

Нет боевых заданий. Нет полетов. На аэродроме непривычная, звенящая тишина. "Илы" стоят не под маскировочными сетями, укрыты лишь чехлами. Над летным полем безбоязно кружат птицы, которых как будто и не было видно до этого.

Полк отдыхает. Выходной и у майора Сохатого. Праздное безделье для Ивана Анисимовича непривычно и переносится им хуже тяжелой работы. Слова "день отдыха", "выходной" для него еще в сорок первом потеряли смысл и сейчас звучали как-то по-иностранному и несли неопределенность. До сегодняшнего дня круг его жизни был замкнут определенными, тесно связанными между собой задачами: готовиться к войне и воевать; облетать отремонтированный самолет и определить его пригодность для войны; проверить умение летчика летать, метко стрелять, бомбить, использовать передышку в боях для того, чтобы лучше подготовиться к новым; спать и есть, чтобы появились новые силы для боевых вылетов, в которых надо постараться увидеть врага раньше, чем он тебя, и убить его, иначе он, враг, прикончит тебя.

Даже Люба Рысева и его отношения с ней не вырвались пока из жестко очерченного круга, где кровью его друзей и товарищей было написано: война. Иван тянулся к Любе уже давно и видел ее ответное чувство, но не позволял себе перейти грань, за которой кончается просто дружба.

Иван не мог забыть вчерашних набатно прозвучавших слов:

– Товарищи, война окончилась!
– Подполковник Ченцов замолчал, не спеша оглядывая строй.
– Во всяком случае, на сегодня и здесь!… Бомбы и реактивные снаряды с самолетов снять и сдать на склад боепитания. Пушки и пулеметы разрядить. Боекомплекты оставить в самолетах. Оружие солдат и сержантов сосредоточить в казармах, поставить в пирамиды и брать только в караул. Офицерам иметь пистолеты при себе с патронами на две обоймы. За пределы гарнизона и аэродрома не выходить…

Сердце и мысли Сохатого еще не освоились с мирной тишиной, он просто не успел переключиться на иное понимание смысла жизни, не определил еще какую-то иную линию поведения, не произвел переоценку ценностей.

В далеко летящей птице Ивану чудился еще самолет, совершенно непроизвольно он старался определить тип машины и дальность до нее. "Свой осторожность не мешает, чужой - сколько секунд до открытия огня".

Блеснувшее под лучами солнца стекло в окне или в машине виделось пламенем прямого, в его сторону выстрела. И опять мозговой арифмометр самостоятельно, без хозяина быстро выдавал время до разрыва снаряда, а ухо ловило звук его полета.

Поворот дороги - что за ним? Танки, засада, взорванный мост, мины? И хочется шоферу сказать: "Притормози".

Оттренированный за войну инстинкт самосохранения, постоянная настороженность - что за спиной, кто за спиной?
– жили в нем по-прежнему, заставляли то и дело оглядываться. У Сохатого не проходило ощущение разоруженности, какой-то своей беззащитности из-за вынутого из ствола пистолета девятого патрона. Ведь этим девятым можно было стрелять сразу без перезарядки, если даже одна рука перебита.

Пройдут годы, десятки лет, но Сохатый так и не научится спокойно сидеть, повернувшись спиной к окну, к улице, к любому пространству, откуда может появиться что-то неожиданное. Спокойно он себя будет чувствовать спиной к стене, в пилотском кресле, и то лишь когда за хвостом своего самолета будет смотреть сам или лично обученный им воздушный стрелок-радист.

…Накатывался вечер. Солнце, облака, дремотно затихающая природа готовились к ночи.

Иван Анисимович сидел на балконе дома, принадлежавшего ранее начальнику немецкого авиационного гарнизона, и в бездумной отрешенности рассматривал небо!

Вот солнце спряталось за сине-белые, подернутые легкой дымкой облака, и края их, подсвеченные с обратной стороны, загорелись оранжево-золотистой бахромой, отчего сами облака как бы приблизились к Ивану. За первым облачным барьером, видимо, был и второй, и поэтому небо разделилось на две, по-разному освещенные половины: розово-голубую, теплую, еще дневную, и сине-холодную, которая воспринималась более плотной, отступившей вдаль.

Где-то невдалеке в тиши и полном безветрии застучали топоры, и Сохатый враз напрягся. Секуще-резкие удары показались похожими на очереди эрликоновских пушек. Но он отогнал это видение, вяло подумал: "Не пушки, милок… Не пушки. Строители чего-то рубят, не разрушают, а уже созидают. Началась новая жизнь.
– Усмехнулся: - А все же похоже на пушки, если слушать их издалека. Что-то слышится от их собачьего тявканья"

Вздохнув глубоко, Иван взял лежащую на коленях гимнастерку и начал снимать с нее ордена, чтобы почистить их и прикрепить на новую.

"Не одному мне вас давали, не одного награждали, - разговаривал он с орденами и с собой.
– За всех, кто не успел и кто уже не сможет ничего получить, тебе они достались, Ваня… Номер у полка один, а сколько полков, если посчитать погибших, через него прошло… Буду вас, побратимы, вспоминать по именам городов и рек, по годам войны и по полученным орденам. Орден на штифте - первая половина войны, орден на ленте - вторая. Скоро заменят им всем подвеску и станут они для стороннего взгляда безымянными, одинаковыми, как солдаты в шеренге, - пока не спросишь, не узнаешь года службы.
– Иван задумался, потом собрал все ордена в пригоршню, покачал их несколько раз, взвешивая: - Тяжелы вы, милые. Сколько за вами стоит пота, крови и смертей…"