Преодоление
Шрифт:
— Ерунда! — сказал Карцев. — Плюньте на сны, не придавайте значения.
— Плюну, если выполнишь мою просьбу. Тебе одному поверят.
— Почему?
— Потому, что меня ты любишь, как собака палку… Расскажи им все, как есть. О тебе в письмах нет ни слова.
— Весьма вам признателен, —усмехнулся Карцев криво.
В глазах Середавина мелькнуло паническое выражение и тут же погасло. Карцев сидел, раздумывая, чуть покачиваясь с боку на бок.
Нет, он не мог умыть руки, не мог допустить, чтобы на честных людей пала тень!
— Ладно, — сказал Карцев, — я согласен.
Середавин засопел, поспешно схватился за ручку. Пока он писал новое письмо в Нагорное, лицо его светлело и становилось почти приятным. Спустя полчаса Карцев звонил Хвалынскому. Крайне важные обстоятельства личного порядка задерживают его в Нефтедольске. На буровую сможет явиться только завтра в ночную смену. Указания по работе он передаст вахтам письменно.
Из Нагорного Карцев вернулся на другой день вечером. Забежал в усадьбу конторы и, вытребовав у недовольного диспетчера машину, помчал на буровую. По пути заскочил на минутку к Середавину и вручил ему пакет с письмами. О миссии своей в Нагорное не обмолвился никому ни словом. О содержании писем — тем более…
Укрощение голубого чудища
Бурильщикам стали уже сниться приборы подземной ориентировки: всякие инклинометры, компасные сетки, зубочки отклонителей…
Проходка наклонной — что полет в плотных облаках: ни своим глазам, ни рукам, ни чутью не верь, верь приборам. Закон!
Отбушевали лютые вьюги, отмахали бешено крыльями метели, почернели, спрессовались сугробы, с застрех на солнцепеке повисли мутные сосульки. Пора бы уж зиме сдать свои позиции, но старики пророчили в этом году затяжку. И точно: покрывшиеся клейким лаком тополиные почки поблекли, и ворохнувшаяся было полная вольных сил земля опять задубела. Господствующий ветер из «гнилого угла» приносил не тепло, а холодный, продирающий до костей косохлест и слякоть. А когда не было дождя, легкий морозец стеклил лужи, хрупко потрескивающие под каблуками. Казалось, промозглая, удручающая погода будет стоять вечно, как и фонтан Венеры, выбрасывающий с буранным ревом я свистом неисчислимые кубометры газа. Кучерявый шпиль его в лунном свете переливался серебряной пылью.
Гибельное место. Ни журавль вблизи не курлыкает, ни утиная стая не пролетит: тянутся все стороной на раздольные волжские поймы.
Лишь спустя недели две погожим мартовским днем Карцев сказал наконец долгожданное «стоп». По расчетам топографа, между наклонной и фонтанирующей скважинами осталось несколько метров. Суровая зима не принесла буровикам новых неприятностей. Дойдя до указанной Середавиным опасной зоны газопроницаемых песков, Карцев и Бек укрепили окважины обсадными трубами и сделали надежную цементную изоляцию. Теперь предстояла работа, которую можно сравнить отдаленно с действиями бестолковой медсестры: ее заставили взять кровь из вены больного, а специалистка тычет–тычет иглой шприца — точно в «кошки–мышки» играет с юркой веной, а попасть не попадет.
Новые приемы работы напомнили Карцеву один смешной случай. Как-то в его полку был объявлен медицинский осмотр летного состава. Накануне Карцев отмечал день рождения товарища и довольно крепко подвыпил. Врач заставил его для проверки точности глазомера попасть десять раз острием карандаша в одну точку. То-то хохота было, когда «точку» едва прикрыли спичечной коробкой…
. Сейчас такой «точкой» являлась фонтанирующая скважина, а острием — турбобур. Опустят в забой, пробурят метров десять цементной пробки в направлении фонтанирующей скважины, не попадут и тащат инструмент наверх. Заливочный агрегат заглушает пробуренную дыру порцией цемента, а бурильщики тем часом предаются длиннейшему перекуру с «добором», ждут, пока затвердеет пробка.
На следующие сутки все повторялось сызнова: бурильщик поворачивал на зубок отклонитель турбобура, опускал инструмент в скважину и бурил короткие и трудные метры.
У Бека те же действия в тех же картинах. Рабочие бригады Карцева то и дело наведывались к соседу, ревниво поглядывая и вынюхивая, не попал ли тот, не дай бог, раньше их! Нетерпеливый Шалонов крякал от до–сады и принимался въедливо изводить своего помощника Маркела историями о всяческих бедах, которые непременно поразят вахту из-за его нерасторопности.
Середавин к тому времени поправился. Правда, рука н нога потеряли прежнюю силу и левый глаз стал косить —в общем, болезнь заметно изменила его внешность. Но разве сравнишь это с теми разительными изменениями, которые произошли в характере его и в поведении! Еще раз аукнулась ему судьба: на буровую его не послали, назначили мастером–наставником консультировать все бригады конторы, и стал он нажимать и требовать так, что старое слетело с него, как труха, сдунутая свежим степняком.
Знакомая кобыла Кукуруза опять перешла в его личное распоряжение. Не расставаясь с палкой, наставник ковылял по буровым, появляясь внезапно и неизвестно откуда в местах, где его менее всего ожидали. Казалось, ничто не могло укрыться от бдительного глаза дошлого наставника. Его стали побаиваться больше, чем самого директора. За короткое время знаменитый ловкач и деляга превратился в настоящую грозу. В грозу, ко вместе с тем и верную надежду мастеров. Его советы и подсказки — всегда неожиданные и своеобразные — изумляли мудрой простотой, которая обычно приходит вместе с накоплением глубоких практических званий.
Среди степных ветров лицо Середавина утратило больничную бледность и сделалось похожим на циферблат самых древних часов, что висели у него посреди стены на самом почетном месте.
Чаще всего Середавина видели в бригаде Карцева — то колдующим возле наклонной скважины, то спорящим с топографом. Хвалынский, встречая его на аварийной буровой, спрашивал одно и то же:
— Ну как, старая гвардия, попадете в «яблочко» или за «молоком» пошлете турбобур?
— Смотря что считать «яблочком», — отвечал наставник уклончиво.
— Съездили б вы лучше на курорт, Петр Матвеич.
— За мной должок, Петр Павлович… Уж вытолкаете на пенсию, тогда постоянно пропишусь на курортах…
— Вот вы опять за свое! С вашей хворобой шутить нельзя.
— Ничего, кто не утонул, того не повесят…
— Я же вижу, как трудно вам передвигаться!
— А Кукуруза? Я использую кобылу.
— Он использует кобылу! —хохотали бурильщики.
Однажды вахта Шалонова закусывала в будке горячей картошкой с солеными помидорами, добытыми предприимчивым бурильщиком у своей симпатии, восемнадцатилетней дочки председателя Кирюшкинского колхоза. В центре стола, как обычно, возвышался видавший виды алюминиевый чайник, испещренный фамилиями бывших мастеров. Крупнее других поблескивала свеженацарапанная надпись: «Середавин — шевели мозгой!»
— Ах, и что за вкуснятина! — восклицал с восторгом Маркел, высасывая сочный красный помидор.
— Известно, губа у тебя не дура.
— Маловато. Еще бы парочку.
— Не надейся и не жди. И вообще, не помидорами, а тухлой капустой положено кормить таких работничков! Топчемся на одном месте, как… — роптал Шалонов, отправляя в рот последнюю картофелину.
Маркел посмотрел задумчиво на оставшуюся от помидора кожуру, вздохнул, затем и ее отправил в рот. Наблюдавший за ним искоса Шалонов несказанно возмутился, схватил в горсть картофельной шелухи, сунул ему под нос.
— На, лопай уж все, прорва непотребная! — шмякнул он очистками об пол, плюнул и, сдернув с гвоздя куртку, приказал: — Убери мне помещение, чтоб сияло! Культбудка это или свинюшник? Попривыкали… Валюх здесь нет, чтобы подметать за вами. Давай–давай, без пререканий! — пресек он попытку сопротивления со стороны Маркела и вышел на двор. За ним потянулись остальные. Маркел, вздыхая, выгреб за дверь кучу мусора, отправился следом.
С полудня ветер наволок на степь толстый слой серого тумана и, как бульдозерист в снегу, не рассчитавший мощи машины, сам же в нем увяз и выдохся.