Чтение онлайн

Курок пошарит в папке, достанет снимок - роза. И зависть, и очарование. Сразу вспоминаешь, где видел эту розу, ведь сейчас конец сентября и в естественном цветении их мало осталось. И это - осенняя роза. Я наблюдал, и знаю их: на восковых лепестках истонченные прожилки, запах точно нимб, стебелек с желтизной, края листиков горят дробной радужкой, кончики фиолетoвых шипиков, растворяющиеся в изморозном воздухе.

Эта роза росла, доживала в одной из аллей парка, в тени высоченного старого каштана.

Я видел это местр, на которое уже пали два-три временем сорванных оранжевых листа. Видел!

– Неужели непонятно, что в естестве нет тех законов красоты, которые мы якобы в нем открываем?

Посмотришь на него со смешанным чувством изумления и зависти. Усмехнется:

– Я две недели выслеживал ее и наконец... убил. Убил, чтобы дать ей новую, только красивому свойственную жизнь.

– Ну, положим...

Смешается:

– Да-да, конечно, но... Ты что-нибудь слышал о двумерцах?

– Что-нибудь...

– Меня всегда... смущала их какая-то скромная однобокость. Скользят, движутся боком, словно хотят быть незаметными, тушуются. Почему?..

Он cпрашивает это, как ни странно, очень серьезно. Смешно, и отвечать нет охоты.

Мы наливаем еще по стакану из прозрачного чайничка. Смотрю на изумрудную зелень в аквариуме, на взлетающие серпики пузырьков.

– ...И мне стало понятно, зачем Рембрандт так страстно искал волшебный луч. Мне стала ясна загадка "Данаи": она попала в божественное освещение... Что же это, как не Двухмерная законченность? Что это, как не абсолютно описанная форма?

Что обычно удерживает от насмешек и шуток над Курком? Может быть, его горбик? Слушаешь и невольно смотришь, как ерзает Курок, пристраивая спину в удобном кожаном кресле.

– Люди ничего не потеряли бы, если бы мир вдруг стал двухмерным. Только выиграли бы - ведь тогда никто не смог бы отвернуться от красоты!..

Сбежишь, утомленный, и думаешь со злостью: "Тебе, дружочек, любой ценой хочется отнять одноизмерение, чтобы наконец не упираться горбом в спинку кресла".

Мы собирались в клубе по субботам. Курок приходил регулярно и удивлял нас все новыми и все более необычными этюдами - то лист клена, то синица, то младенец. И несмотря на, то, что изображения поражали внезапной свежей красотой, казалось, что они живут иначе, чем простая смертная природа.

О Курке ходили разные слухи. Одни говорили, что он сам изобретает насадки для фотоаппарата и даже сам шлифует линзы. Другие как раз это оспаривали и говорили, что у него родственник в космической оптике и достает ему уни- кальные линзы, выплавленные в невесомости.

Зима уже круто облепила деревья, и Курок перешел на черно-белую пленку. Этюды его были великолепны, особенно запомнился один нечто очень знакомое, но совершенно неуловимое пробрезживает сквозь тонкую, живыми жилками мороза переритую пленку льда.

Однако поразило Другое: от изображения явственно пахнуло холодком. Чудилось: подыши на ледок - и появится прозрачная проталинка.

Сам же Курок был вял, как никогда, малоразговорчив. И ходил боком, выставив плечо.

Приезжала комиссия из столицы- был конкурс и отбор работ на всесоюзную выставку. Клубники трудились как одержимые, комиссия отбирала требовательно, по одному этюду с носа, потом отбирала еще раз...

Ни одной работы Курок пока не показал.

Его вообще не было в это время в клубе. Кое кто приносил вести, что он готовит нечто сногсшибательное.

И Курок явился, волоча под мышкой длинный рулон. Когда развернул обомлели. Ничего "сногсшибательного - обнаженная девица в натуральную величину. Как всякая большая фотография - нечетка, требует перспективы, а залик, где отбиралась работы, мал.

Комиссия была в замешательстве: пoрно это или нет? И склонилась к первому.

Мне же было не по себе. Минут десять я вглядывался в портрет, не доверяя блеснувшей догадке. Смущала вседоступность красоты тела, лица. Лица, которое было мне не просто знакомо...

Да что скрывать! До сего момента я любил ее, любил молча, выжидательно, упорно. Боялся и подстерегал всюду. Кто поймет, что переживал я, когда видел ее на улицах городка и не мог приблизиться? Тайно я настигал ее, фотографировал и ждал. Жизнь диктовала мне быть пугливым, недоверчивым, жизнь шептала: жди, придет мгновение, когда тебе не надо будет униженно чувствовать неуместность своей любви... И я ждал.

Она была прекрасна, и непонятно было, чем она так увлечена, что в нашем мире могло так захватить, заворожить ее всю - от кончиков пальцев до небольших, широко раскрытых глаз? Я готов был стоять и вечно задавать один и тот же вопрос: "Что поразило тебя, какое совершенство могло отвлечь тебя от совершенства твоей красоты?" И, загораясь ревностью, не хотел ответа.

Комиссия уехала. Горбунок туго свернул фотографию, глянул в трубку на тусклый свет зимы и ушел.

Она ходила по тем же улицам, дышала тем же воздухом, тот же мороз румянил ее щеки... Она не могла жить, казалось мне. Или не имела права. Я замирал прямо на улице, становился плоским, сдавленный ревностью,- под ярким маленьким солнцем, в свете высоких сугробов, прислушиваясь к говору прохожих и теряя смысл происходящего. И одновременно слышал в себе голос Курка:. "Так чего же ты тут делаешь? Чего тебе здесь надо?"

Задыхаясь, я кинулся вверх по склону, высокому и безнадежно скользкому, как у Брейгеля, прибежал в шахматную мансарду и спросил Курка, стараясь не сфальшивить:

– "Так чего тебе тут надо, а?"-Понял, что уже сфальшивил, но продолжал:- И ты всерьез считаешь, что можно всю жизнь торчать среди полотен Рембрандта, Гогена и тому подобной чепухи?

Что же отвечает этот двумерец?

– Можно.

– И женщины, настоящие, живые, не нужны?

– Нужны.

Но нужды в голосе не чувствую и насмехаюсь:

– Чтобы рожать недомерков? Детишек плоских, как научно-популярная брошюра?

Говорю, а сам на аквариум гляжу - понимаю, что сморозил чушь. Булькает компрессор, перламутровые рыбки скользят - завидно. Смотрю и вижу... глупо, но разобрать не могу, что с рыбками? Хотел бы сказать "и вот тут-то", но ничего в ту минуту не понял. Только пячусь и слышу за спиной тихое квохтанье, перед глазами аквариум пузырится и - рыбки, рыбки...

Много ядовитых стрел мысленно пускал я в Курка. Я проклинал его хирургические фотографин, эту противоестественную трансплантацию красоты, это издевательство над живым, над нею, заживо выдавленной в двухмерный мир порнографии... Ух, мне бы в руки не фотоаппарат, а ружье!