Чтение онлайн

Папаша Планта тоже опустился на колени и с величайшим вниманием осмотрел следы. Полицейский был прав.

Мировой судья, слегка озадаченный, поднялся, после минутного раздумья протянул:

— Это обстоятельство меня несколько смущает, но, на худой конец…

Он умолк и погрузился в размышления, потирая рукой лоб.

— И все-таки все можно объяснить, — прошептал он, пытаясь мысленно собрать воедино обломки своей рассыпавшейся гипотезы, — и тогда окажется, что часы показывают правильное время.

Лекок и не подумал расспрашивать старого судью. Во-первых, он понимал, что тот не ответит; во-вторых, его гордость была задета. Неужели он не разгадает тайну, в которую проник другой?

— Меня тоже, — громко и отчетливо произнес он, как бы рассуждая вслух, — меня тоже сбивает с толку этот топор. Я-то думал, что грабители орудовали без помех, а на самом деле ничего подобного: оказывается, их настигли, их вспугнули, они чего-то боялись.

Папаша Планта весь обратился в слух.

— По-видимому, — неспешно продолжал Лекок, — нам следует разделить все улики на две категории: одни, например смятая постель, оставлены намеренно, чтобы сбить нас с толку; другие же преступники оставили, сами того не желая; это касается отметин от топора. Но тут у меня возникают сомнения. Естественны эти отметины или подделаны, можно на них полагаться или нельзя? Я уже совсем было уверовал, что понимаю характеры преступников, — тогда и расследование пошло бы своим чередом, — но теперь…

Он умолк на полуслове. Наморщенный лоб и плотно сжатые губы изобличали усиленную работу мысли.

— Что теперь? — переспросил папаша Планта.

Г-н Лекок удивленно глянул на собеседника, как человек, которого внезапно разбудили.

— Простите, сударь, я забылся, — сказал он. — А все моя скверная привычка размышлять вслух. Поэтому я предпочитаю всегда работать один. Если бы чужие уши подслушали мои колебания, сомнения, шаткие гипотезы, я потерял бы репутацию чудо-полицейского, сыщика, для которого не существует тайн.

Старый судья снисходительно улыбнулся.

— Как правило, — продолжал полицейский, — я отверзаю уста не раньше, чем приму решение, и тогда уже тоном, не допускающим возражений, изрекаю истину, говорю, дело, мол, обстоит так-то и так-то. Но сегодня я позволил себе несколько расслабиться, потому что работаю вместе с человеком, который понимает, что такую, на мой взгляд, запутанную задачу невозможно решить с налету. Я ничуть не стыжусь, что искать приходится на ощупь. До истины одним махом не доберешься, к ней ведет длинный ряд сложных расчетов, для этого необходимо выстроить цепь индукций и дедукций. И в эту минуту мне явно не хватает логики.

— В каком смысле? — поинтересовался папаша Планта.

— Да очень просто, господин мировой судья. Я думал, что понял преступников, изучил их, как свои пять пальцев, в начале работы это главное, но теперь не узнаю своих воображаемых противников. Кто они — круглые дураки, великие хитрецы? Вот над чем я ломаю голову. Мне казалось, что, разгадав уловки с постелью и с часами, я отчетливо представляю себе меру их изобретательности и возможности их ума. Переходя методом дедукции от известного к неизвестному, я путем несложных умозаключений мог бы, казалось, предугадать все, что они способны изобрести с целью отвлечь наше внимание и сбить нас с толку. Если принять это за исходную точку, то мне. чтобы узнать истину, оставалось только предполагать всякий раз обратное тому, что я видел. Я рассуждал так:

Топор найден на третьем этаже — значит, убийцы умышленно отнесли его туда и бросили.

На столе в столовой они оставили пять бокалов — значит, их было либо больше, либо меньше, но только не пятеро.

Труп графини обнаружен на берегу реки — значит, его отнесли туда с какой-то целью.

В руках жертвы найден лоскут материи — значит, его вложили сами убийцы.

Тело госпожи де Треморель изранено ударами кинжала и чудовищно изуродовано — значит, ее убили одним ударом.

— Браво! Браво! — вскричал папаша Планта, не скрывая восторга.

— Да нет, не «браво», — вздохнул Лекок, — здесь моя нить обрывается, и я упираюсь в пустоту. Если бы мои дедукции были верны, топор оказался бы попросту положен на паркет.

— И все-таки браво! — упорствовал папаша Планта. — Ведь это обстоятельство не более чем частность, которая ничуть не разрушает всю систему. Яснее ясного, что у преступников было намерение действовать именно так, как вы рассказали. Но им помешало нечто непредвиденное.

— Возможно, — вполголоса согласился сыщик, — возможно, ваше замечание справедливо. Но я заметил еще кое-что…

— Что же?

— Да так… Пока ничего не могу сказать. Прежде всего мне необходимо осмотреть столовую и сад.

Лекок и старый судья поспешно спустились, и папаша Планта показал полицейскому бокалы и бутылки, которые он велел отодвинуть в сторону.

Сыщик осмотрел бокалы один за другим, беря их в руки и поднося к глазам; он поднимал их к свету, изучая капли жидкости, оставшиеся на дне.

Окончив осмотр, он решительно объявил:

— Ни из одного бокала не пили.

— Неужели ни из одного?

Сыщик устремил на старого судью один из тех взглядов, которые проникают в самые сокровенные глубины души, и повторил, подчеркивая каждое слово веской паузой:

— Ни из одного.

Папаша Планта ответил только движением губ, означавшим, вне всякого сомнения: «Пожалуй, вы сильно продвинулись вперед».

Лекок улыбнулся и, отворив дверь столовой, позвал:

— Франсуа!

На зов прибежал камердинер покойного графа де Тремореля. На бедняге лица не было. Небывалый, неслыханный случай: слуга жалел и оплакивал хозяина.

— Послушай-ка, друг мой, — сказал сыщик, — обращаясь к нему на «ты» с тою фамильярностью, которая отличает людей с Иерусалимской улицы, — послушай и постарайся отвечать коротко, ясно и точно.

— Слушаю, сударь.

— Было ли принято в замке приносить из подвала вино заранее?

— Нет, сударь, я сам спускался в подвал каждый раз перед едой.

— Значит, в столовой никогда не бывало помногу полных бутылок?

— Никогда, сударь.

— Но иногда, должно быть, оставались недопитые?

— Нет, сударь; покойный господин граф разрешал мне относить вино, оставшееся после десерта, прислуге.

— А куда девали пустые бутылки?

— Я их ставил, сударь, в этот угловой шкаф, на нижнюю полку, а когда набиралось много, относил в подвал.

— Когда ты их относил в последний раз?

— Когда?… — Франсуа задумался. — Да уж дней пять-шесть будет.

— Ладно. Скажи-ка, какие ликеры предпочитал твои хозяин?

— Покойный господин граф, — на этих словах бедный парень прослезился, — почти не пил ликеров. Если же вдруг ему приходила охота выпить рюмку водки, он брал водку отсюда, из поставца над печью.