Чтение онлайн

— Я не утверждаю, — сказал он, — что Гепен был единственным участником преступления. Он мог быть только сообщником. А уж сообщником он точно был.

— Нет, сударь, он не сообщник, а жертва. О, Треморель большой мерзавец! Теперь вы понимаете, почему он передвинул стрелки? Сначала я никак не мог взять в толк, зачем ему нужно было отодвинуть убийство на целых пять часов. А сейчас все ясно. Убийство должно произойти гораздо позже полуночи, чтобы подозрение окончательно и бесповоротно пало на Гепена, и нужно…

Вдруг Лекок умолк и замер с полуоткрытым ртом и застывшим взглядом, словно его поразила только что родившаяся мысль.

Судебный следователь, занятый поиском аргументов в поддержку своего мнения, углубился в бумаги и не обратил внимания на то, что происходит с сыщиком.

— Ну а как вы объясните, — поинтересовался он, — почему Гепен упорно молчит и не желает рассказать, как он провел ночь?

Лекок тут же стряхнул с себя мгновенное оцепенение, но доктор Жандрон и папаша Планта, наблюдавшие за ним с напряженным вниманием, следившие за каждой его, даже самой мимолетной, гримасой, заметили, как торжествующе блеснули его глаза. Несомненно он нашел решение стоящей перед ним задачи. И какой задачи! Ведь речь шла о свободе человека, о жизни невиновного.

— А мне, господин судебный следователь, очень понятно упорное молчание Гепена, — отвечал Лекок. — И решись он сейчас заговорить, я был бы безмерно удивлен.

Г-н Домини явно не понял этого ответа; ему даже почудилось, что в нем таится старательно завуалированная насмешка.

— Во всяком случае, у него была целая ночь, чтобы подумать, — заметил он. — Двенадцати часов вполне достаточно, чтобы выстроить систему защиты.

Сыщик с сомнением покачал головой.

— Даже более чем достаточно. Но даю руку на отсечение, что наш подозреваемый не думает ни о какой системе.

— Раз он молчит, значит, не может сочинить ничего правдоподобного.

— Нет, сударь, нет, — не соглашался Лекок. — Поверьте, он и не пытается. По моему мнению, Гепен — жертва. Повторяю вам, я подозреваю, что Треморель подстроил ему коварную ловушку, в которую Гепен и угодил, причем так основательно, что считает всякую борьбу бессмысленной. Бедняга убежден, что чем больше он будет барахтаться, тем сильнее запутается в сети.

— Совершенно с вами согласен, — подтвердил папаша Планта.

— Подлинный преступник, — продолжал сыщик, — граф Эктор, в последний момент поддался страху, и его смятение свело на нет все предосторожности, которые он придумал, чтобы сбить нас с толку. Но не станем забывать, он человек умный и достаточно хитрый, чтобы изобрести самые гнусные уловки, и вполне свободный от угрызений совести, чтобы исполнить их. Он знает, что правосудию на каждое преступление нужен хотя бы один обвиняемый; не секрет для него и то, что, пока полиция не поймает виновного, она не успокоится, будет вынюхивать и высматривать. Вот он и подбросил нам Гепена, точно так же как охотник, преследуемый по пятам медведем, бросает зверю перчатку. Может быть, он рассчитывал, что ошибка не будет стоить невинному головы, а верней всего, просто надеялся выиграть время. Пока медведь обнюхивает перчатку, переворачивает ее так и сяк, хитрый охотник улепетывает со всех ног и добирается до безопасного места. Это же собирался проделать и Треморель.

Из всех слушателей с наибольшим восторгом сейчас внимал Лекоку конечно же Гулар, корбейльский полицейский, хотя еще совсем недавно он в душе желал ему провалиться на месте. Он буквально упивался словами знаменитого сыщика. Ни разу ему не доводилось слышать, чтобы кто-нибудь из его коллег говорил с таким пылом и убедительностью; да что там, он и представить себе не мог, что возможно подобное красноречие, и сейчас воспрял духом и исполнился гордостью, словно и на него падал отсвет восхищения, читавшегося на всех лицах. При мысли, что он — солдат армии, которой командуют такие генералы, Гулар вырастал в собственных глазах. Теперь уже у него не было своего мнения, он заранее соглашался со всем, что говорит и скажет Лекок.

К сожалению, пленить, покорить и переубедить судебного следователя оказалось куда труднее.

— Но вы же сами видели, — упорствовал он, — как ведет себя Гепен.

— Ах, сударь, какое значение имеет и что доказывает его поведение? Да и знаем ли мы с вами, как поведем себя, если завтра нас арестуют по обвинению в чудовищном преступлении?

Г-н Домини даже не пытался скрыть возмущения: подобное предположение показалось ему в высшей степени неуместным.

— Мы ведь с вами знаем, как действует машина правосудия. Когда я арестовывал Ланскота, лакея с улицы Мариньяно, первыми его словами было: «Вот я и попался». А когда мы с папашей Табаре взяли прямо в постели виконта де Коммарена, обвинявшегося в убийстве вдовы Леруж, он воскликнул: «Я погиб!» Однако оба они были невиновны. Но и тот и другой — и благородный виконт и ничтожный лакей, — охваченные одинаковым страхом перед возможной судебной ошибкой, оценив, какие обвинения выдвинуты против них, мгновенно впали в отчаяние.

— Но их отчаяние длилось не больше двух дней, — заметил г-н Домини.

Лекок не ответил ему; он продолжал говорить, все более воодушевляясь, по мере того как на память ему приходили новые убедительные примеры.

— И вы, сударь, как следователь, и я, скромный сыскной агент, видели достаточно обвиняемых, чтобы знать, сколь обманчива внешность, как мало можно на нее полагаться. Было бы безумием в суждении об арестованном основываться на его поведении. Тот, кто первый заговорил про «вопиющую невиновность», был глупец, равно как и тот, кто желает видеть преступника, «пригвожденного к месту страхом». К сожалению, ни у преступления, ни у добродетели нет ни особого голоса, ни особого поведения. Девица Симон, обвиненная в убийстве отца, упорно отказывалась отвечать двадцать два дня, а на двадцать третий нашли настоящего убийцу. Что же касается дела Сильвена…

Судебный следователь прервал Лекока, дважды легонько постучав по столу.

Как человек г-н Домини твердо держался своих воззрений; как судебный чиновник он был столь же упрям, но готов поступиться самолюбием, если к тому призывал его голос долга. Аргументы Лекока ничуть не поколебали гранит его убежденности, но он чувствовал, что вынужден немедля проверить все и либо разгромить сыщика, либо признать себя побежденным.

— Сударь, да вы никак выступаете адвокатом? — обратился он к Лекоку. — Но в кабинете судебного следователя нет надобности в защитительных речах. Здесь нет ни адвоката, ни судьи. И вами, и мной движут одни и те же благородные и возвышенные побуждения. Каждый из нас в сфере, предписанной его должностью, ищет истину. Вы полагаете, что она открылась вам во всей своей ослепительности, для меня же пока все темно, но ведь и вы, и я оба можем одинаково заблуждаться. — И с поистине самоотверженной, хотя несколько натянутой благосклонностью, правда сдобренной долей тонкой иронии, он спросил: — Что я, по-вашему, должен сделать?

За героическое усилие над собой следователь был вознагражден одобрительными взглядами папаши Планта и доктора Жандрона.

Однако Лекок не спешил с ответом. Он мог бы выложить много весомых доводов, но чувствовал: это не то, что нужно сейчас. Он должен немедленно представить факты, выявить в самой ситуации одно из таких доказательств, которое можно, фигурально выражаясь, пощупать руками. Как этого достичь? Лекок мучительно ломал голову.

— Так что же? — настаивал г-н Домини.

— Ах, если бы я мог задать бедняге Гепену всего три вопроса!

Судебный следователь нахмурил брови: это желание показалось ему чрезмерным. Формально, по закону, допрос подозреваемого должен производиться при закрытых дверях самим следователем в присутствии лишь его письмоводителя. С другой стороны, сказано, что после первого допроса может быть проведена очная ставка подозреваемого со свидетелями. Кроме того, предусматриваются исключения для полиции.

Г-н Домини перебирал в памяти статьи и положения, ища прецеденты.

— Не знаю, — промолвил он наконец, — насколько правила дают мне возможность исполнить вашу просьбу. Однако, говоря по совести, я убежден, что интересы истины важнее любых предписаний, а посему беру на себя ответственность и дозволяю вам допросить Гепена.