Чтение онлайн

Я чуть не подпрыгнул, но Келчевский сохранил полное спокойствие. Он кивнул и сказал:

— Он самый! Дознай от него, скольких он задушил и с кем…

Крюкин покачал головой.

— Трудно, ваше благородие! Действительно, говорил, что душит и вещи продает, а больше ничего. Мы его даже спрашивали: как? А он выругался и говорит: я шутил. Ребята сказывали, что знают его, ну, а как и што, подлинно никто не знает.

— Ну, а ты узнай — сказал ему Келчевский и отпустил его.

— Значит, наша правда! — воскликнул я, едва грабителя увели.

Келчевский засмеялся.

— Наша! Я давно это чувствовал, да конца веревки в руках не было. А теперь все дознаем!

И он тотчас написал приказ, чтобы ему отпустили из тюрьмы Иванова.

Через полчаса перед нами стоял Иванов. Нагло улыбаясь, он отвесил нам поклон и остановился в выжидательной позе.

— Ну, здравствуй, — сказал ему ласково Келчевский, — что, сидеть еше не надоело?

Этот допрос происходил 2 апреля, и, значит, Иванов сидел без малого 3 месяца.

Он передернул плечами.

— Известно, не мед, — ответил он, — ну, да я думаю, что господа начальники и смилостивятся когда-нибудь.

Келчевский покачал головою.

— Вряд ли! Суди сам, Петров говорит, что ты душил извозчиков, а я тебя вдруг отпущу!

— Петров?! Ах, он… — воскликнул Иванов.

— Что Петров. — продолжал Келчевский, — и ты сам говоришь то же!

— Я?!

— Ты!.. Крюкину говорил, Зикаский и Ильин тоже слышали. Хочешь позову их?..

— Брешут они. Ничего я такого не говорил.

— Позвать?

— Зовите. Я им в глаза наплюю…

— А что от этого? Все равно сидеть будешь, поймаем еще двух, трех. Поверь, они дураки не будут. Все на тебя наговорят. Благо уже сидишь. Петров-то все рассказал…

Иванов стал горячиться.

— Что рассказал-то? Что?.

— Сказал вот, что вещи продавали…

— Ну, продавали, а еще что?..

— Что ты душил…

— А он? — закричал неистово Иванов.

— Про себя он ничего не говорил. Ты душил и грабил, а продавали оба, — спокойно ответил Келчевский.

— Так вот он как говорит! — тряся головой и сверкая глазами закричал Иванов. — Ну, так я ж тогда! Пиши, ваше благородие, пиши! Теперь, я все вам расскажу.

Келчевский кивнул головой и взял перо.

— Давно бы так, — сказал он, — ну, говори!

Иванов начал рассказывать, оживленно жестикулируя.

— Убивать, действительно, убивал. Только не один, а вместях с этим подлецом, Петровым. Удушили извозчика, что в Царское ехал. Взяли у него это все и — только… больше ничего не было.

— Какого извозчика? Где? Когда?

— Какого? Мужика! Ехал в Царское, обратно. Мы его на Волховском шоссе и прикончили. В декабре было.

— Так! Ну, а вещи куда дели? Лошадь, сани…

— Лошадь это мы, как есть 28 декабря, в Царское с санями увезли. Сани продали Костьке Тасину, а лошадь братьям Лубовниким, там же, в Царском. Они извоз держат…

— Какая лошадь?

— Рыжая кобыла. На лбу белое пятно и одно ухо висит.

— А сани?

— Извозчичьи, новые сани, 20 рублей дали, а за лошадь 25.

— А полушубок? Армяк?

— Это тоже у Тасина, а другой — у солдатки. Тот самый, на чем поймались. А остальную одежду, и торбу, и сбрую снесли в сторожку на Лиговке.

— В какую сторожку?

— В караульный дом N 11 Туда все носят. К сторожу! Вот и все. А что Петров на меня одного, так он брешет. Вместе были, вместе пили…

— Ну, вот и умный, — похвалил его Келчевский, — теперь мы во всем живо разберемся.

Он написал распоряжение о переводе его в другую камеру и отпустил.

Едва он ушел, как я вскочил и крепко пожал руку Келчевского.

— Теперь они все у нас! Надо в Царское ехать!

— Прежде всего его сиятельству доклад изготовить!

На другой же день о деле было доложено графу Шувалову, и он распорядился тотчас начать энергичные розыски в Царском Селе, для чего командировал меня, Келчевского и еще некоего Прудникова, чиновника особых поручений при губернаторе.

Итак, нам троим было вверено это дело, а собственно говоря, — одному мне.

Но еще до приказания графа я тотчас принялся за розыск.

Едва свечерело, я переоделся оборванцем: в рваные галоши на босую ногу, в рваные брюки, женскую теплую кофту с прорванным локтем и в военную засаленную фуражку. Потом подкрасил нос, сделал себе на лице два кровоподтека и, хотя на дворе было изрядно холодно, вышел на улицу и смело пошел на окраину города, на Литовский канал.

Окрестность за Московской заставой, к шоссе, и в настоящее время представляет место небезопасное, но тогда там была совершенная глушь.

Тянулись пустыри, не огороженные даже заборами, а у шоссе стояли одинокие сторожки караульщиков от министерства путей сообщения, на обязанности которых лежало следить за порядком на шоссе.

Эти крошечные домики стояли друг от друга саженях в двухстах.

Туда-то и направил я свои шаги. Иванов указал на караулку под № 11, и я решил прежде всего осмотреть ее и внутри, и снаружи.

Одинокая сторожка стояла саженях в 5 от шоссе.

Два крошечных окна и дверь выходили наружу, а с боков и сзади домик окружал невысокий забор.

Тут же, за домиком, протекала исчезнувшая теперь речка Лиговка, за которой чернел лес.

Место было глухое. Ветер шумел в лесу и гнал по небу тучи, сквозь которые изредка пробивался месяц.

Из двух окон сторожки на шоссе падал бледный свет.

Настоящий разбойничий притон!

Я осторожно подошел к караулке и заглянул в окно. Оно было завешено ситцевой тряпкой, но ее края не доходили до косяков, и я видел все, что происходило в комнате.

Комната была большая, с русской печью в углу.

Вдоль стены тянулась скамья, перед которой стоял стол, а вокруг него табуретки. У другой стены стояла кровать, и над нею висела всякая одежда.

За столом, прямо лицом к окну, сидел маленького роста, коренастый чухонец, необыкновенной силы. У него были белокурые большие усы и изумительно голубые глаза, глаза ребенка.