Чтение онлайн

Роза ужинала молча и в одиночестве Она была полуодета, готовая лечь в постель. Ночную рубашку она перестала надевать из-за жары, а после душа просто обмотала тело махровой простыней, намереваясь сидеть и дожидаться его и приложить усилия, чтобы помириться с ним до того, как они разойдутся спать, чтобы покончить с огорчениями минувшего дня. Сонно она наблюдала за старинными часами в просторной кухне. Большая стрелка описала круг и двигалась вместе с маленькой к полуночи. Уши Розы настороженно ловили звуки его шагов. Постепенно она все глубже и глубже погружалась в огромное кресло, беспокойно ворочаясь во сне, так что развязался пояс на ее облачении. Так она и лежала в весьма откровенной позе, раскинув руки и ноги, простыня отдельно от всего того, что должна была бы прятать, когда с внезапным рывком проснулась и услышала, как Алек гремит посудой, доставая из холодильника цыпленка. Замерев от ужаса, она торопливо прикрылась, пораженная мыслью, что он мог посчитать ее дезабилье преднамеренным, в чем-то отчаянным шагом. Однако Алек был сама любезность и такт.

— А, вот ты где, — заметил он вежливо, словно можно было не заметить ее раньше. — Завтра нам выезжать очень рано, или, впрочем, уже сегодня.

Как она поняла, было уже часа три. Алек пребывал в прекрасном настроении и кипел энтузиазмом, словно человек, проснувшийся после здорового сна. Никто даже не заподозрил бы, что он только что отработал, без отдыха или перерыва, восемнадцать часов.

— Мы могли бы отложить поездку в Париж, — предложила Роза участливо. — Ты едва ли сможешь сейчас заснуть, а дорога не близкая.

— Чепуха, — ответил он весело, вгрызаясь в ножку цыпленка и наливая себе молока в стакан. — А мы по-прежнему друзья? — спросил он вдруг с бесхитростной прямотой. Камень упал с души у Роза.

— При такой дружбе, как наша, — улыбнулась она, — разве можно ссориться?

Алек вообще не ложился спать в эту ночь. Дивясь его энергии, когда завтракала рогаликами, Роза обнаружила, что, после того как она удалилась наверх, он съездил к морю, поплавал, вернулся, принял душ, нагрузил машину к поездке и затем развлекался, готовя большой английский завтрак, прежде чем она снова появилась на горизонте. Роза даже смотреть не могла на ветчину, яйца, сосиски и жареные помидоры, и Алек, поглотив ее и свою порции, притворился, что уязвлен ее безразличием, и стал всячески извиняться, что у него нет кеджери [9] либо маринованных почек. Роза поняла, что перед ней побочный эффект интенсивного «кайфа» художника. Она еще ни разу не видела, чтобы Алек так лопался от добродушия и joie de vivre [10] . Чисто животная энергия просто струилась из него. Как следствие этого он держался с ней невероятно вежливо и деликатно, смешил ее всяческими неожиданными способами, угадывая все ее причуды словно любимый дядюшка, поздравляющий племянницу с днем рождения.

Он мчался в Париж на пугающей скорости, на этот раз в собственном автомобиле, большом и довольно побитом «ситроене» с кузовом «универсал», выбранном явно ради практичности, а не престижа. Движение на улицах столицы оправдывало свою легендарную репутацию. Алек прорезал транспортные потоки словно танк, под какофонию злобных клаксонов, пока они не подъехали к большому, старомодному, типично парижскому жилому дому в районе Монпарнаса. Тут же на него обрушились восторженные приветствия разговорчивой консьержки. Он вежливо отвечал на ее бесчисленные вопросы, касавшиеся его самочувствия, на беглом, безупречном французском. У Розы возникли неприятные подозрения, что эта старая карга повидала множество других женщин, которые приходили и уходили через эти же самые двери вместе с Алеком. Она стыдливо подчинилась всем необходимым ритуалам знакомства и с некоторым облегчением услышала, как за их спинами надежно захлопнулась дверь, когда они вошли в квартиру.

Прежде это была семейная квартира, однако несколько комнат были соединены вместе и образовали просторную студию, остались только крошечная гостиная и спальня, меблированные со вкусом, но безлико, в том же непритязательном стиле, что и бретонский дом. Первой вещью, бросившейся ей в глаза, когда она вошла, был висевший в холле портрет женщины с очень красивой и необычной внешностью, нетипично традиционный, словно Алек подавил свою обычную манеру после протестов, чтобы удовлетворить позировавшую даму либо какую-нибудь комиссию. Тем не менее, портрет буквально вырывался из рамы со всей силой и энергией, от которых Роза буквально застыла на месте.

— Кто это? — спросила она, уже почти настроившись на уклончивый ответ и предполагая, что это одна из бывших любовниц.

— Это старая-престарая история, — ответил он отрывисто. — По технике картина отвратительна. Плюс к тому же фальшивая и излишне слащавая.

— По-моему, она потрясающая, — храбро заявила Роза. Алек всегда был неизменно сдержанным в отношении своих собственных работ. — Тогда почему она тут висит, если тебе не нравится? — Однако он уже хлопотал на кухне, готовя кофе, и не слышал ее.

— Я здесь провожу в течение года не так много времени, — словоохотливо комментировал он. — Но сохраняю квартиру как базу для выставок и прочего, к тому же иногда приходится читать лекции и поддерживать свои финансовые дела. Я не настолько эксцентричен, чтобы позволить себя обжуливать. Ну и, разумеется, Париж обладает своей неповторимой способностью вдохновлять. Время от времени у меня тут получаются вполне приличные работы. В историческом плане этот район буквально кишит призраками художников, как тебе наверняка известно. Разумеется, когда я снял квартиру, студии тут не было. Вот почему тут только одна спальня или, если выражаться более точно, одна кровать. К сожалению, вчера ты отвергла мои приставания. Это означает, что тебе придется спать на диванчике, в гостиной.

Роза бросила в него подушкой. Он собирался было швырнуть в ответ, но тут их глаза встретились, и он, кажется, переменил свое решение.

— Никаких конских игр на плацу, — сухо и насмешливо произнес он. — Давай начнем с Бобура.

Площадь Бобур, как пояснил Алек, была местонахождением так называемого Помпидолеума, более точно именуемого Центром Жоржа Помпиду, фантастического модернистского сооружения из стекла и стали, что возвышалось над некогда скучноватым районом Парижа и вмещало в себя, помимо прочих учреждений, Музей современного искусства. Возле него, на обширных подходах, выступали разнообразнейшие уличные артисты, вокруг которых собирались толпы зевак. Один из них, закованный в цепи, собирался от них освобождаться, с урчанием и воплями, под увещевания его подручного, который непрерывно взывал к толпе, требуя новых и новых франков для поддержания сил своего друга. Другой артист, в клоунских регалиях, потрясающе разыгрывал сложную пантомиму, когда кто-то из зрителей поворачивал воображаемый ключ в его спине. Третья группа участвовала в каком-то непонятном театральном действе, применяя странную, сюрреалистическую бутафорию и множество ролей для каждого исполнителя. Жизнь в этом месте буквально пульсировала и кипела.

Алек отвел ее в галерею на третий этаж фантастического здания, куда все добирались на эскалаторах, выставленных на обозрение кишевшей внизу толпы благодаря прозрачным панелям. Роза нашла экспозицию сначала интересной, затем смущающей, а потом вызывающей недоумение. Ей не хватало самоуверенности при восприятии современного искусства, и она начинала чувствовать свою неполноценность, если смысл ускользал от нее. Алек, видевший эту коллекцию множество раз, упрекнул ее за робость.

— Не давай сбить себя с толку, — поучал он ее. — Не забывай, что искусство сродни общению, и не бойся признаться, если ты чего-то не чувствуешь, пока не откроешься настолько, чтобы это воспринять. Псевдохудожники всегда процветают в атмосфере неискренности.

Непредвзятые, лишенные ложного пиетета, его суждения были толерантными без подобострастия, выразительными, но никогда не высокомерными. Он был поразительно хорошо информирован, хоть и не казался всезнайкой, и настоятельно подталкивал ее, заставляя высказывать свое мнение, к которому он, казалось, испытывал искренний и непритворный интерес.

— Очень приятно беседовать с человеком, который лишен претенциозности, — заметил он, когда они вышли на улицу, и с подчеркнутой симпатией стиснул ей руку.

Зная об их общей тяге к импрессионистам, он отвел ее после этого в Же-де-Пом, где были выставлены некоторые известные картины этого направления, которые Роза видела лишь в копиях либо альбомах по искусству.

— Разве не откровение, когда видишь оригинал впервые в жизни? — восхищенно заметила она Алеку. — Разница настолько неожиданна, что начинаешь все понимать совершенно по-новому. — Стоя там, поглощенная и восторженная, Роза думала, как ей повезло, оттого что рядом с ней стоял Алек, ее гид и ментор, с его огромными знаниями и силой восприятия, а также с острым, открытым и непресыщенным сознанием. И снова ему было любопытно слушать ее суждения и наблюдать за реакцией, словно он представлял ее старым друзьям и жаждал узнать, какими она нашла их. Непрерывное сближение их вкусов и то, как он воспитывал в ней уверенность визуального восприятия, означали, что слова отходили на второй план, уступая место общим для них движениям души. Удивительно, но он читал ее чувства еще до того, как она находила им адекватное выражение в словах.