Чтение онлайн

Профессор подвел Андрея к кроватям, откинул на одной из них полог.

— А мы, оказывается, не спим, — проговорил он умиленно, сюсюкающим тоном. — Взгляните.

Никитин взглянул, и его затошнило. По росту и телосложению это был взрослый мужчина, но взгляд его глаз, выражение лица напоминали младенца. Мужчина был одет в ярко-голубую трикотажную пижаму, очень похожую на детский костюмчик, ноги его, согнутые в коленях и слегка приподнятые, совершали беспорядочные движения, руки, сжатые в кулаки, тоже не оставались в покое. Но самым ужасным было то, что он сосал пустышку. Сосал с наслаждением, причмокивая, — слюна тонкой струйкой стекала по небритому подбородку. До этого мужчина смотрел в потолок, но тут вдруг повернул голову в сторону Андрея и уставился на него с бессмысленно-тупым упорством.

— Снимайте, что же вы? — зашептал профессор ему на ухо. — Это часть моего признания, может быть, самая важная.

Никитин ничего не ответил, он в ужасе смотрел на этого невозможного младенца, руки дрожали, о том, чтобы снимать на камеру, не могло быть и речи, он и так еле-еле сдерживал подступившую к горлу дурноту.

— Давайте я. — Самсонов взял у него камеру. Андрей кивнул и отошел от загородки.

Следующим номером сумасшедшей программы была ясельная группа. Вместе с профессором, сопровождаемые бдительным омоновцем, они поднялись на второй этаж. В одной из комнат женщина и трое мужчин сидели на полу и под руководством «няни» перекатывали друг другу мяч. Движения их были неловкими, но игра всех очень увлекала: женщина заливалась тонким, пронзительным смехом, мужчины от восторга шлепали ладонями по полу и комментировали каждый удачный «откат» шепелявыми, нечленораздельными возгласами.

— Они еще плохо говорят, — пояснил Владимир Анатольевич. — Ничего, через недельку-другую речь наладится. — Заснял и эту компанию на камеру, и они отправились дальше.

В следующей группе (средний и старший дошкольный возраст, как охарактеризовал Самсонов) шестеро взрослых людей смотрели мультипликационную «Алису в Стране чудес». Воспитательница, довольно пожилая женщина, сидела вместе с ними и, казалось, была увлечена сказкой не меньше своих подопечных.

— У них сейчас по расписанию время прогулки, но сами понимаете, сегодня режим нарушился. — Профессор озабоченно осмотрел группу, покачал головой, и Андрею представилось, что он уже и не помнит, почему был нарушен режим, только озабочен самим фактом нарушения, сбивом обычных занятий. — Что ж, идем дальше?

— Нет! — запротестовал Никитин. — Достаточно.

— Как хотите.

Они вернулись в музыкально-игровой зал. Андрей без сил опустился на стул, положил перед собой на стол камеру.

— Что это было? — проговорил он потрясенно. — Кто они, эти люди?

— Мои пациенты. Все они страдали тяжелыми психическими отклонениями…

— То есть вы хотите сказать, страдают?

— А вы видели хоть одного страдающего? По-моему, все совершенно счастливы. Я подарил им счастливое детство, то, чего они были лишены.

— Как это — подарили? Вы хотите сказать, что превратили их в… таких недоумков?

— В недоумков? Да ведь они просто дети, обычные дети — счастливые дети.

— Но это сделали вы?

— Если хотите, я, только…

— А раньше? Какими они были раньше? — допытывался Андрей. И вдруг его осенило: — Это были маньяки? Те самые маньяки, которые…

— Некоторые из них. Но не только. Во всяком случае, все они в той или иной степени были опасны для общества, а теперь…

— Лучше бы вы оставили их так, как есть. Ведь это же… дьявольщина какая-то!

— Лучше? — Профессор усмехнулся. — Проще! А еще проще всех взять и расстрелять, так по-вашему?

— Смертная казнь отменена.

— То, что теперь с ними делают, нисколько не лучше смертной казни. — Он печально посмотрел на Андрея, вздохнул. — А впрочем, вы ведь ничего не знаете. Наша экскурсия осталась незавершенной, вы не видели, что происходит с ними потом. Они становятся совершенно нормальными, полноценными людьми. Но давайте по порядку. Включайте. — Он кивнул на камеру.

— Я сделал в жизни немало ошибок, — начал профессор Самсонов, — и погубил в результате двух самых близких людей — брата и мою девочку. Я слишком занят был своей методикой, слишком упорно пытался доказать ее полезность, продвинуть вперед, и потому… И потому сначала погубил его, потом ее. Брата я попросту просмотрел. Он не был болен, он был только озлоблен: на жизнь, на людей, но главное — на меня, на мою идею о том, что любой преступник — просто больной человек, которому требуется лечение, а не наказание. Брат… Мы с ним часто спорили. Сначала спорили, а потом страшно рассорились, он ушел. То есть совсем ушел, не от меня, а… вообще. Я был занят и не вернул его. А он ушел и стал доказывать мне и тем, кто был на моей стороне (у меня и тогда уже было немало единомышленников), да что там — всему человечеству, что… Но он был убежден в этом, действительно убежден в своей теории, точно так же, как я в своей. Он считал, любой человек — потенциальный убийца, а тот, кто уже попробовал крови, — убийца реальный, реальная угроза обществу, и потому подлежит уничтожению. Убей убийцу! — вот что он провозгласил. Как волка, попробовавшего человечины, выслеживают и отстреливают, так и того, кто однажды убил, требуется уничтожить, потому что он, как волк-людоед, не сможет остановиться.

— Поэтому он и убивал интернационалистов? Тех, кто был награжден за боевые заслуги?

— Да. Убив на войне, считал он, человек не сможет не убивать в мирной жизни. У него был целый трактат на эту тему. За несколько дней до ареста брат переслал его мне. Но на суде он не сказал ни слова о своей теории. Не знаю почему. Может, считал свое дело незавершенным, может, не хотел, чтобы его теорию соотносили с моей по принципу противоположности. Не знаю! — Самсонов болезненно поморщился. — Выходило, что он убивал без всякой идеи, как некая кровожадная тварь. Я тоже ничего не рассказывал — боялся. За себя, за свое дело. Боялся и чувствовал себя предателем по отношению к брату… Во всех отношениях предателем! Он не был болен, убийство само по себе не доставляло ему удовольствия. Я мог бы его спасти… Нет! Мне тяжело говорить об этом!

— Хорошо, — согласился Никитин, — не будем об этом. Расскажите о своей методике. В чем она состоит?

— В чем состоит? — Самсонов задумался. — Довольно трудно объяснить человеку, который… — Он пощелкал пальцами, подыскивая нужное слово.

— Который совершенно несведущ в медицине? — усмехнувшись, подсказал Андрей.

— Ну… в общем, да. — Он опять задумался. — Постараюсь объяснить попроще. Курс состоит из нескольких этапов. Сначала больного погружают в глубокий транс, и он снова и снова переживает свои преступления, но в этом состоянии испытывает не те приятные ощущения, которые и толкали его на убийства, а только ужас, страх, отвращение. В конце концов пациент доводится до того, что не может больше вынести всей тяжести содеянного им и мучительно ищет выхода. Выход только один — самоубийство. Так жить невозможно, смерть представляется ему как благо, как спасение. Он жаждет смерти. И тогда его снова погружают в транс. В этом состоянии он совершает самоубийство — все ощущения абсолютно реальны, то есть он переживает их как реальные. Они закрепляются в подсознании навсегда и дают побочный эффект: такой человек потом не способен совершить насилия не только над другим, но и над собой тоже. Сама процедура, конечно, очень мучительная, но тут уж ничего не поделаешь.

Потом больной переживает свое рождение, и тоже все ощущения абсолютно реальны. Его мозг — чистый лист, как у младенца: он ничего не знает, ничего не умеет, развиты у него только рефлексы. Его воспитывают и обучают заново. Детство такого «ребенка» должно быть счастливым, без потрясений, воспитание исключительно правильным, без малейшего изъяна. Это, пожалуй, самый важный пункт, ведь большинство моих пациентов — жертвы детства, вирус болезни своей вынесшие именно оттуда. Но а тем, у кого имеются врожденные мозговые изменения, делается операция, а дальше все по общей схеме: рождение, младенчество, детство. Я даю своим пациентам возможность в самом полном смысле начать новую жизнь: умереть, отбросить ту, прежнюю, неудачную, и снова родиться для новой. Процесс взросления проходит как у обычных детей, то есть человек проходит все стадии детства, только гораздо быстрее — от трех до пяти лет. Потом они становятся совершенно здоровыми, полноценными людьми, получают образование (в зависимости от своей прежней профессии), постепенно адаптируются в обществе (у нас имеется нечто вроде поселения в Заречном) и идут себе с миром в жизнь.

— Но кто направляет к вам этих больных? И кто все финансирует?

Владимир Анатольевич вздохнул, посмотрел на Андрея почти с отчаянием:

— Если бы мы с вами разговаривали не здесь, а в домашней обстановке, за коньяком, вы бы меня лучше смогли понять. А так… — Он опять вздохнул. — Видите ли, это была одна из моих главных ошибок. Но виноват не только я и не столько я, а… Все это, безусловно, должно было осуществляться при поддержке государства и главное — для блага этого самого государства, да что там — для блага всего человечества, извините за громкие слова. Но сколько я ни обращался в различные инстанции, все было бесполезно, мне попросту отказывали. И тогда я стал искать спонсоров среди частных лиц. Ну и нашел. Вернее, этот спонсор сам на меня вышел. Юдин Семен Петрович. Вам о нем что-нибудь известно?

— Кое-что. — Андрей не стал вдаваться в подробности. Об истинной сущности двух Юдиных он узнал всего какой-нибудь час назад, но не сказал об этом профессору.

— Он предложил переехать в ваш город, помог купить квартиру, арендовал бесхозный в то время бывший пионерский лагерь, ну и… О его связи с криминалом я догадался не сразу. Просто не думал об этом. Представилась возможность осуществить мечту, ну и бросился не глядя… Впрочем, о второй стороне его жизни знал очень ограниченный круг людей. Как я мог догадаться, скажите? Ужасно не хватает коньяка! — Владимир Анатольевич поморщился. — Трудно говорить на такие темы с… лицом почти официальным, с лицом, как ни крути, ведущим допрос… В общем, я согласился. Да что там, с восторгом принял возможность. А когда все открылось, изменить уже ничего не мог. Вы спрашиваете, кто направлял нам пациентов? В идеале их должна была бы направлять некая государственная комиссия, но так как это стало невозможным, мы обговорили другой, в общем, тоже неплохой вариант. В деятельность нашей клиники предполагалось посвятить врачей областных психиатрических центров по всей стране. Они бы и направляли всех, кому требуется такое лечение. Но у Юдина были совсем другие задачи — он собирался делать деньги, и очень большие деньги, на моей благородной идее. За лечение в клинике взимается огромная плата с родственников, а все неплатежеспособные отсеиваются. С платежеспособными же проводятся беседы, им красочно расписывают все последствия отказа от лечения, приводят известные примеры, а попросту запугивают. Никто не хочет, чтобы, например, его сын превратился в нового Чикатило.