Чтение онлайн

И, конечно, западные миссионеры раздражали. Особенно таких людей, как Васильев. Ведь совсем недавно он был советским офицером – носил погоны той державы, которая открыто боролась с США за мировое первенство, чьи военные базы стояли в обоих полушариях, а политическая доктрина имела сотни миллионов приверженцев во всем мире. И вот, в одночасье, все это рухнуло. Вместо былой мощи и величия, пусть и сопряженных с бедностью, очередями, дефицитом и многим другим, остались только бедность, очереди, дефицит и многое другое. Безо всякой мощи и величия. И несмотря на то, что из телевизора нескончаемым потоком лились речи о советско-американской (а потом о российско-американской) дружбе и сотрудничестве, Васильев чувствовал себя солдатом побежденной армии – и побежденной страны. В этой ситуации видеть подтянутых, гладко выбритых, в хорошей, качественной одежде американских проповедников, которые с голливудскими улыбками, сверкая отбеленными зубами, раздают гуманитарную помощь, было унизительно до тошноты. Эти сцены очень живо напоминали Васильеву пропагандистские фотографии в советских военных музеях, на которых добрые воины-победители раздают продуктовые наборы жителям поверженного Берлина. Новообращенные из местных, получающие гуманитарку от американских миссионеров, казались коллаборационистами, предателями, продающими Родину за ношеные кроссовки или заваривающуюся лапшу.

– Все равно что власовцы! – не раз с ненавистью говорил о них Васильев. И никакой мат и никакое проклятие в его устах – устах советского офицера – не имело такой же убойной силы, как это ненавистное со школьной скамьи слово: «власовцы».

Русская Православная Церковь Московского Патриархата на этом фоне выглядела своей: такой же бедной, привычной и совсем не западной и несектантской. И хотя поначалу Васильеву она казалась менее интересной, чем разного рода эзотерические сообщества и всякая экстрасенсорика, но с конца 1992 года он стал периодически заглядывать в Свято-Воскресенский храм. Там его встречал тогда еще совсем молодой отец Ярослав Андрейко. Васильев поначалу задавал ему те вопросы, которые любому среднеарифметическому советскому человеку кажутся неразрешимыми с точки зрения христианства.

– А почему Бог допускает войны? Болезни? Гибель невинных людей? Почему то, что у нас сейчас происходит, Он допускает? – спрашивал Васильев и смотрел в глаза отцу Ярославу, слегка прищурившись, замерев от предвкушения скорого полемического торжества.

Андрейко мысленно вздыхал (на этот вопрос ему регулярно приходилось давать ответ лет с пятнадцати как минимум), и говорил:

– Бог всемилостив и благ, и всякое благо исходит от Него. А что до нашей жизни – жизни, действительно, очень непростой – то было бы удивительно, если б мы, оставив Бога, жили хорошо…

Васильеву этот ответ казался интересным, но не исчерпывающим. Он задавал новые вопросы, столь же типичные, что и вопрос номер один, и снова получал ответы. Затем он начал читать те немногочисленные книги (в основном – изданные на дрянной желтой бумаге брошюры, на большее средств у тогдашних православных издателей не было), которые продавались в иконной лавке. Через полгода размышлений и сомнений он пережил то осознание себя православным человеком и приобщение к церковной жизни, которое ныне принято именовать воцерковлением. С этого времени он стал постоянно посещать богослужения, держать посты и более-менее регулярно читать утренние и вечерние молитвы дома. А с декабря 1993 года он (разумеется, добровольно) стал по выходным выполнять и некоторые послушания при Свято-Воскресенском храме.

Еще через год с небольшим, на Святках 1994/1995 годов, он был рукоположен во священника. А еще через полгода его жена подала на развод; сразу же после того, как суд вынес соответствующее постановление, она уехала к родителям в Киев, прихватив с собой обоих сыновей. Семейная жизнь надломилась – как оказалось, без надежды на исцеление – в первые же месяцы активного воцерковления Васильева. Его супруга готова была спокойно, не без некоторой даже житейской мудрости, воспринимать и нечастые пьянки, и даже эпизодические измены, ничего не имела против запойного чтения книжек про экстрасенсов – но вот ежедневные утренние и вечерние молитвы, да еще и в сочетании с постами, вызывали у нее неподдельный ужас. «Совсем рехнулся!» – поставила она диагноз своему супругу, и ничто не могло ее заставить изменить своего мнения. Муж, ранее бывший «нормальным человеком», стал в ее глазах даже не просто «ударившимся в религию», а «сумасшедшим». Что же до самого Василия Васильевича, то он тоже действовал достаточно прямолинейно (что свойственно почти всем неофитам) – требовал от супруги посещения богослужений, неукоснительного соблюдения постовых норм в домашнем питании и т. п. Последнее было существенной проблемой: жили они тогда совсем небогато, выбор еды был небольшой, и в этих условиях пост подчас балансировал на грани голодовки.

Когда Васильев был рукоположен, жена окончательно утвердилась в своем выводе:

– Мой совсем с катушек слетел!.. – охотно, но при этом и с очевидной горечью, жаловалась она подругам.

После хиротонии, когда и молитв, и постов, и требований к ней, как теперь уже «матушке», стало больше, а денег – меньше, жена уже почти не колебалась. Если «рехнувшегося» мужа-офицера она еще как-то терпела, то с мужем-попом она примириться не могла. И Васильев, прослужив полгода женатым священником, превратился в целибата – безбрачного. По канонам жениться он более права не имел.

Впоследствии он не раз задумывался: можно ли было избежать такого исхода? И, хотя ему трудно было признаться в этом даже самому себе, где-то в глубине души он все же говорил: да, при иных условиях можно было хотя бы попытаться.

Но вот с условиями были как раз проблемы. Ибо вскоре после того, как будущий отец Василий начал активно воцерковляться, на его жизненном пути возникли очень серьезные затруднения.

Начало 1990-х годов оказалось для постсоветских военнослужащих временем крайне скверным не только в моральном плане, но и в материальном. Цены росли катастрофически быстро – и для людей, которые привыкли с детства и до седых волос жить примерно с одними и теми же ценниками, это стало сущим светопреставлением. Какое-то время существовала карточная система. После ее отмены, впрочем, сильно лучше не стало. Начались перебои с выдачей заработной платы. Военным, конечно, не задерживали зарплату так же основательно, как рабочим, учителям и прочим совсем уж ненужным тогдашней власти людям, то есть месяцев на десять-одиннадцать. Но на пару-тройку месяцев все же задерживали. И к тому моменту, когда дензнаки выдавались на руки, стоимость их существенно уменьшалась. В какой-то момент прапорщики, а следом и офицеры начали с ужасом осознавать, что им не на что купить даже хлеба. В небольшом магазинчике, который имелся в их воинской части, появилась толстая истрепанная тетрадка. В нее продавец вписывал ФИО периодически заглядывавших офицеров и количество буханок хлеба, которые они брали в долг – до ближайшей зарплаты…

В один дождливый сентябрьский день, в 1992-м году, Васильеву пришлось с утра отправиться в Мангазейск – участвовать в «утрясании» очередного вопроса в штабе округа. Назад вернулись уже довольно поздно, в половине пятого вечера. Когда казенный уазик заехал на территорию части, Васильев вместе со спутниками увидел, что что-то случилось: перед одним из двух трехэтажных панельных домов собралась толпа. Тут же стоял другой УАЗ, только милицейский, и скорая помощь.

– Тормозни-ка тут! – негромко сказал он водителю – сорокалетнему прапорщику, который, впрочем, и так уже остановил машину.

Васильев выпрыгнул на мокрый растрескавшийся асфальт и быстро подошел к толпившимся у подъезда людям.

– Что случилось? – громко, ни к кому конкретно не обращаясь, спросил он. Никто не ответил. Женщины с нервной тревожностью пару раз оглянулись на него испуганными и безсмысленными глазами, мужчины продолжали стоять, перешептываясь и тихо переругиваясь друг с другом. Дождь продолжал противно, изматывающе моросить, но расходиться никто не собирался.

– Что случилось-то? – уже тише спросил Васильев своего знакомого, капитана Николаева, стоявшего тут же, рядом с ним.

– Васька застрелился, – тихо ответил он.

– Как застрелился?! – недоуменным, но уже почти кричащим шепотом переспросил Васильев.

– Так, – Николаев стал говорить еще тише. – Застрелился. Как все стреляются. Оставил записку: мол, никого не виню, стыдно, что детей кормить нечем. Не могу, мол, так жить.

Васильев почувствовал, как у него слегка подкосились ноги, а волосы на голове, намазанные скверным армейским «Шипром», начинают противно чесаться от выступившего пота. Вася Петренко был его старым приятелем, он тоже когда-то окончил Киевское училище. Вася был чуть помоложе. Они никогда не были особенно близки, но общая альма-матер, вкупе с тем, что они были тезками, – это невольно сближало их в тесном гарнизонном мирке. К тому же Петренко был человеком в общении легким, добродушным и на редкость хлебосольным (а такое в армейской среде всегда ценится особо). Пять лет назад Вася стал местной знаменитостью: его супруга родила тройняшек. Приезжали фотограф и журналист из районной газеты, в которой вскоре вышла небольшая заметка со столь же небольшой фотографией молодого и в один момент ставшего многодетным семейства Петренко. Вася был очень горд: и заметкой, и женой, но в первую очередь – тремя своими сыновьями.

А вот теперь эта радость и гордость стала для него смертным приговором. Даже те офицеры, у кого в семье был всего один ребенок, не знали, где найти деньги, чтобы одеть, обуть, собрать его в школу (не говоря уже про еду – о еде вообще почти не удавалось забыть). «Вытянуть» же троих сыновей оказалось просто невозможно. И вскоре Вася понял, что помощи ему ждать неоткуда. Неясно, когда именно он решил наложить на себя руки. Со стороны ничего, решительно ничего нельзя было заметить. Но вот настал этот сентябрьский день, и вышло так, что Вася дома был, а его жены и всех троих сыновей – не было. Тогда он написал короткую записку на грязно-желтом листе, вырванном из старой телефонной книги, достал свой табельный ПМ (который не должен был, вообще-то, находиться у него дома – но тем не менее находился) и выстрелил себе в висок…