Чтение онлайн

Отец Ярослав, поклонившись, ответил:

– Благословите, – и после едва заметного кивка епископа покинул его кабинет.

Евсевий сел в кресло и нажал на кнопку вызова, находившуюся у него за спиной, на стене. Тут же у дверей послышался голос благочинного, читающего Иисусову молитву.

– Аминь! – громко произнес Евсевий.

На пороге появился Васильев.

– Вот что, подготовь-ка завтра утром указ о запрещении священника Ярослава Андрейко в служении, сроком на год, – сказал ему архиерей. – Сможешь завтра к десяти утра сделать?

– Благословите! – как обычно, ответил благочинный.

Архиерей кивнул. Но, верный своей привычке все перепроверять и переспрашивать, уточнил:

– Знаешь, как такие документы составляются?

Васильев мысленно саркастически крякнул: будучи благочинным еще при Евграфе, он такого рода бумаги, естественно, делал.

– Да, Ваше Преосвященство! У нас по части делопроизводства Александр Сергеич с Натальей Юрьевной большие специалисты. Так что если не соображу – у них проконсультируюсь.

– Ну вот и хорошо! – уголками губ Евсевий чуть улыбнулся. – Не получилось, видишь, мне нашего отца Ярослава образумить…

Васильев постарался всем своим видом изобразить смирение и скорбь о погибающем собрате:

– Я, Владыко, надеялся, что он образумится. Что вас увидит… Вашего слова послушает…

– Ну, как видишь, не образумился! – серьезно, и даже с искренней горечью, резюмировал архиерей.

А благочинный, покинув владычный кабинет, прошествовал через помещение, которое они занимали на пару с Шинкаренко, и остановился у стола Натальи Юрьевны.

– Наталья Юрьевна, вы сможете ко мне в храм в восьми часам подъехать? – командирским голосом спросил он.

– А это очень так вот нужно? – негромко, но с явным недовольством, ответила Наталья Юрьевна, не отрываясь от бумаг, которые лежали у нее на столе.

– Это очень так вот нужно! – передразнивая и постепенно повышая голос, ответил Васильев. – Это именно очень так вот нужно!

– Ну, тогда подъеду, – так же недовольно ответила Наталья Юрьевна.

– И бумаги по отцу Ярославу не забудьте. Какие бумаги, надеюсь, объяснять не надо? – все так же громко, в тональностях допроса, продолжал благочинный.

Наталья Юрьевна кивнула. Удовлетворенный достигнутым демонстративным смирением, благочинный вернулся за свой стол. Бухгалтерши, сидевшие в соседнем кабинете за не слишком толстой дверью, прекрасно слышали этот диалог и довольно улыбались, поправляя платочки на головах: Наталья Юрьевна в очередной раз была прилюдно поставлена на место. И им это безумно нравилось.

А Евсевий в это время склонился над бумагами за своим столом, однако сосредоточиться на них не смог. Впервые в своей жизни он, как архиерей, принял решение о запрете священника в служении. Решение это он обдумал еще с вечера, как и предложение отцу Ярославу стать монахом. Ощущения неправоты у него не было, однако непривычное чувство власти – и чувство применения этой власти – было слишком сильно и заставляло задумываться о произошедшем снова.

О том, что сейчас отец Ярослав останется без жилья (квартира ведь была приходская) и без денег (жил ведь он с прихода), Евсевий не думал. Евсевий сразу после армии ушел учиться в семинарию, где и принял монашеский постриг. Всю последующую жизнь он провел в монастырях. Это было отнюдь не легко – точнее, это было тяжело. Но это было совсем иначе, чем в миру. Чтобы поставить себя на место отца Ярослава, архиерею нужно было иметь соответствующий опыт – опыт семейной жизни в качестве мужа и отца. А такого опыта у него не было. Поэтому о тех трудностях, с которыми придется столкнуться запрещенному священнику, он имел, в сущности, весьма смутное представление и даже не воспринимал их всерьез. Священство и монашество, в глазах Евсевия, были фронтом, а мир – тылом. Тот, кто оставлял священство и уходил в мир, уходил, в его глазах, с фронта в тыл, а в тылу, по мнению любого фронтовика, всегда легче. По крайней мере, материально.

Но, быть может, стоило проявить большую мягкость? Хоть он и молод, но служит давно. Опять же, и самая молодость может служить некоторым оправданием… А кроме того: не позволил ли он дремлющей в глубинах его души нелюбви к «вшивой интеллигенции» – той самой, которую так любил его предшественник Евграф – возобладать над сознанием архиерейского долга?

«Господи, помилуй!» – мысленно произнес архиерей. Он поднялся из-за стола и направился к тому аналою, у которого только что принимал исповедь отца Ярослава. Там, рядом с Евангелием, лежала Псалтирь. Еще в семинарии он усвоил за правило: если возникают какие-то сомнения и душевные терзания, нужно остановиться и прочитать из Псалтири кафизму-другую. Сейчас он собирался поступить так же. Но тут у двери снова раздался голос благочинного, громко читающего Иисусову молитву.

– Аминь! Ну что там еще? – несколько недовольно спросил Евсевий.

– Простите, Владыко, но вы просили напомнить. В администрации области встреча назначена. Машина ждет, если благословите.

Архиерей глянул на часы: действительно, было без двадцати двенадцать, а в двенадцать должна была состояться очередная – и почти наверняка безплодная – встреча по поводу выделения участка под строительство кафедрального собора. Но не ехать было нельзя.

– Забыл совсем, – недовольно произнес Евсевий. – Ну, поехали тогда…

Сидя в машине – все в той же «Волге», оставшейся еще от времен Пахомия, он продолжал размышлять о принятом решении. Однако теперь он думал не только о священнике, но и о соборе.

«Нет, нельзя было по-другому! – твердо сказал он самому себе. – Мы сейчас у Господа о великой милости просим, о чуде, можно сказать. Нам нужно укрепляться всем духовно, жизнь исправлять, а тут поп такое начинает… Нет, нельзя!» Ведь постройка огромного собора в Мангазейске – это действительно было бы чудо! Но тогда для этого нужно напряжение всех духовных сил. Здесь не просто фронт – здесь самый горячий участок, тут нужен настоящий спецназ. И тут спрос особенно суровый.

«Выход у него был – мог бы в монахи пойти. Ну а не пошел, так сам и виноват. Его выбор! Распускать себя мы тут не можем!» – на этом Евсевий думать об отце Ярославе перестал и стал думать о будущем кафедральном соборе.

Каким он станет, пока еще было неясно. Те чертежи, которые епископ просматривал – и просматривал много раз – ему нравились, но говорить о том, что архитекторы будущего храма станут опираться именно на них, было преждевременно. Ведь еще непонятно, где будет выделена земля и сколько ее будет – а от этого многое зависело. Евсевий был твердо намерен добиваться земли в центре города (или, по крайней мере, не очень далеко от него). А в тех чертежах и прилагаемых к ним документах, которые он тщательно, даже любовно рассматривал вечерами, ему особенно запомнилась одна фраза: «Второй по величине храм в России (после храма Христа Спасителя в Москве)». Второй после храма Христа Спасителя!.. Правда, с учетом того, что по этому проекту один собор уже строится, Мангазейску на второе место претендовать не придется. Придется довольствоваться третьим. Но третье место по России, для бедной и, в сущности, совсем недавно воссозданной епархии – это было очень впечатляюще! Тем более что к востоку от Урала мангазейский собор стал бы самым большим.

Правда, местные власти явно были не в восторге от этой перспективы. Но это нужно было преодолеть.

Будущий кафедральный собор, казавшийся удивительно прекрасным, скрывавшийся туманом грядущего, как некий удивительный град на горе, достигнув которого, можно будет забыть обо всех понесенных трудах и утратах. И вместе с тем крепло чувство, что путь к этому прекрасному граду будет тяжелым и потребует принести очень многое в жертву. А может, не только многое, но и многих.

«Волга» тормознула у огромного серого параллелепипеда – здания областной администрации (в недавнем прошлом областного обкома КПСС). Евсевий открыл дверь и с легкостью вышел, почти выпрыгнул на потрескавшийся асфальт. Он был готов идти к новому собору, как к сияющему граду, и был готов на этом пути приносить жертвы. Он чувствовал, что готов.