Чтение онлайн

— Лицом вниз! — Скомандовал подошедший к ней автоматчик.

— Ну и дурак! — Выполнила Лида и перевернулась.

— У нас ордер на арест банды Якобошвили! — Автоматчик показал какую-то бумагу. Но никто из лежавших не высказал желания с ней ознакомиться, только один из бандитов забормотал:

— Мы не из банды, мы наоборот.

— Что значит «наоборот»? — Автоматчик приподнял его за воротник.

— Мы за вас, конкретно за вас, и должны были убрать Якобсона.

Автоматчик швырнул бандита на пол и, схватив меня за волосы, спросил:

— Почему же ты жив?

— Пустяки. Это поправимо, — ответил я. Но трикотаж маски не позволил мне оценить реакцию на шутку.

— Видите, это не Якобсон, — прокричал бандит.

Автоматчик выпустил мои волосы и нагнулся над бандитом. Теперь уже бандит доказывал, что — я не Якобсон.

— Чем ты можешь доказать, что тебе заказали Якобошвили? — автоматчик надавил стволом в спину лежавшего.

— Нам выдали задаток, — бандит вытащил из заднего кармана брюк пачку долларов.

— Тебе тоже? — Автоматчик ткнул ногой второго бандита.

Второй бандит молча протянул деньги.

— Вещдоки собраны, можно идти. — Засунув доллары в карман бронежилета, автоматчик и его боевые товарищи ушли.

Итак, мне довелось услышать из одних и тех же уст сначала доказательство того, что я — Якобсон, затем — что им не являюсь. Я не стал погружаться в бесконечные размышления на тему, кем же человек является на самом деле, и решил просто посмотреть в зеркало. Несколько мгновений я смотрел на своё отражение в многочисленных дверцах, пока в одной из них не увидел Якобсона. Только не потому, что я так сильно изменился под влиянием обстоятельств, а потому, что один из шкафов оказался потайным ходом.

Якобсон вошел в окружении своих преданных соратников, тех самых которые затащили меня в джип.

— Зачем Вы его притащили? Он мне совсем не нужен! — Якобсон указал на меня рукой. — А проходимцев, выдававших себя за РУОП, упустили.

Это был первый случай в жизни, когда тезис о моей ненужности доставил искреннюю радость и я, отхлебнув чего-то крепкого, блаженно погрузился в сон, убеждаясь в том, что живу в лучшем из миров. Только мир, в котором нет ни смысла, ни цели, позволяет нам не жалеть, что мы иногда спим. Ведь было бы ужасно, если бы людям навязали какую-нибудь цель. Тогда пришлось бы только сожалеть о времени, потраченном на сон, секс, спорт и употребление спиртного. И эти четыре, начинающиеся на «С» способа времяпрепровождения отрицают всякий пятый «С» — смысл, не сводящийся к первым.

Всё-таки я не смог полноценно заснуть и сквозь дремоту слышал беседу Якобсона с Лидой. Но не укладывающаяся в голове информация позволяет думать о том, что я всё-таки заснул и немыслимый диалог мне приснился. Хотя весь их разговор в моей памяти не отложился, я до сих пор помню дикцию Якобсона;

— Зачем ты пришла? Я не верю, что ты хотела убить Нину, а тем более из ревности. Ты ведь не любишь меня, точно так же, как своего мужа. Ведь ты любишь Нину. Мне говорили, что ты подкупила охрану, чтобы проникнуть к Нине в СИЗО и провести с ней ночь в камере. Она до сего дня не может прийти в себя от твоего насилия.

Окончательно мои полусон и полудрёма были прерваны фразой Якобсона:

— А теперь унесите это, — после которой меня взяли под руки и усадили в джип, что сделали с гораздо большей деликатностью, чем в первый раз.

Продолжая дремать в джипе, я не стал размышлять об услышанном, а вспомнил необычные коллизии этого дня. Они лишний раз убедили меня в том, что будущее однозначно дает о себе знать в прошлом. Дурацкий вопрос: «Просыпаясь утром, остаюсь ли я тем же самым человеком, который заснул вечером?» — и столь же дурацкий ответ, что это можно узнать, заглянув в зеркало, предсказали последующее развитие событий и на время возникший вопрос: «А не Якобсон ли я?» Мысль о лишних персонажах в жизни и бандитах в джипе тоже кое-что высветила из ближайшего будущего. А желание приложиться к качественным крепким напиткам однозначно определило состояние, в котором меня везли.

Итак, приняв изрядное количество самых лучших напитков, я ехал по лучшему городу самого лучшего из миров. И помимо общего оптимистического фона я вдруг ощутил приток сил и жажду деятельности, потому что, несмотря на темноту, смог почувствовать, что машина ехала по родным, знакомым улицам. Я попросил остановиться. Меня с радостью выпустили, громко прокомментировав мою кондицию и походку. Джип остановился прямо у Ленкиного дома, и я на одном дыхании без лифта преодолел четыре этажа.

Когда она открыла дверь, мне сразу захотелось пересказать ей всю свалившуюся на меня гору необычных приключений и, поэтому, даже не поздоровавшись, спросил:

— Ты знаешь, за кого меня сегодня приняли?

Ленка, хитро улыбнувшись, сказала:

— Знаю, за умного. Ты знаешь, который час?

Книги пишут для того, чтобы текстом заполнить промежутки между иллюстрациями. Комиксы выигрывают у классической литературы из-за отсутствия занудства между картинками. Точно также любые слова всего лишь разделяют на временные отрезки Единое Многозначительное Молчание. Только молчание может целиком наполниться искренними чувствами, не оставив места лживым суждениям. Ведь ложь и фальшь составляют основу всех наших размышлений и представлений. А иначе всё бы было очень просто. Вряд ли тогда лесбиянки вступали бы в брак с мужчинами и воспитывали сыновей. А разве наша логика может допустить, что попытки изменить мужу, укрепляют семью? Разве мы можем допустить, что люди не уважают политиков, за которых голосуют на выборах и, что философы и писатели — это не «инженеры человеческих душ», способные лучше других разобраться в окружающем нас мире, а существа жалкие и ничтожные. Я могу привести несколько не связанных друг с другом примеров. Хотя можно предположить, что все эти примеры связаны и образуют один большой пример — Жизнь, свидетельствующий о том, что попытки всё объяснить и предсказать, может предпринять только безнадежный глупец. Правда, примеры, которые описаны ниже, касаются политиков и писателей, а не глупцов, но спорить с теми, кто полагает, что это одно и тоже, я не буду.

Однажды, когда я ещё работал в НИИ, мне довелось отправиться в командировку в маленький провинциальный город вместе с одним грузином. Это был веселый, добродушный парень внешне очень похожий на одного известного в те годы политика. Этот политик, набиравший на выборах всех уровней почти сто процентов, не исчезал с экранов телевизоров, а его статьи о рыночной экономике почти каждый день заполняли практически все газеты.

Мой друг, следуя кавказскому этикету, всегда старался заплатить за меня в любом магазине или столовой. Мои попытки прекратить это были тщетными из-за его большой проворности. И вот в одной столовой, когда он, опередив меня, начал расплачиваться с кассиром, я сказал: «Не берите его деньги. Это же известный фальшивомонетчик. Брат П-ва.» — Я назвал фамилию политика. Кассир испуганно отказался от его денег, а я, торжествуя, заплатил за обоих. С той минуты все кассиры города боялись, даже дотронутся до его денег и, сколько бы он не указывал на водяные знаки, в ответ твердили: «Вы же брат П-ва». А я с победоносным видом платил за обоих, пока не вынужден взять у него деньги в долг, и снова гордо платил за обоих. С тех пор мне стало ясно, что тем, кому с легкостью доверяют, если не судьбу, то, по крайней мере, бюджет страны, ни в коем случае не доверяют собственный карман и, вообще, люди относятся к политикам с большим недоверием.

Что же касается писателей, то представлять их в виде мудрых и утонченных натур, с отеческой заботой взирающих на человечество из окон коттеджей в Переделкино или во Флориде, может только человек, никогда не видевший их живьем. Потому что эти жалкие людишки, согнутые под тяжестью набитых рукописями портфелей, только и делают, что обивают пороги редакций и издательств, либо одетые ничуть не лучше бомжей, они, затесавшись в ряды попрошаек и наперсточников, пытаются продать свои книги неискушенным прохожим, наивно полагающим, что наличие на титульном листе авторской надписи позволит сказочно разбогатеть на ближайшем аукционе.

«Уж не бросить ли мне писать?» — такое желание возникло у меня после очередной неудачной попытки сдать рукопись о киднеппинге. Досада и раздражение от занудных поучений, которые мне пришлось выслушать от критиков, не написавших за свою жизнь ни строчки, на время сделали меня нервным и закомплексованным, вроде тех жалких писак, над которыми я привык смеяться. Для того чтобы остаться полноценным человеком и радоваться жизни, а не ворчать по поводу неоцененных творческих дерзаний, надо было раз и навсегда расстаться с литературными потугами. Но я отчетливо представлял нереальность этого, потому что я был не из тех людей, кто может запросто покончить с привычным занятием, например, с курением. Мысль о вреде курения возникает только тогда, когда у меня есть сигареты, если же они заканчиваются, то эта тема отходит на второй план. В этот раз я не поддался искушению купить сигареты в первом попавшемся супермаркете, а отправился на оптовку.