Президентский марафон
Шрифт:
…14 октября, несмотря на все медицинские рекомендации, я встаю с постели и еду в Кремль. Моё появление — полная неожиданность и для прессы, и для Думы, и для Совета Федерации. 14-го и 15-го я провёл несколько важных встреч.
Встречи плановые. Но всем известно, что президент — на больничном. Плановый график на эту неделю уже отменён. Буквально в течение двух часов мои помощники вновь собирают всех приглашённых на встречи с президентом в Кремль.
Позднее я понял, что не ошибся. Политическое значение каждого моего шага в эти дни становится крайне весомым.
В тот же день, 14 октября, Совет Федерации обсуждает проект постановления «Об итогах всероссийской акции протеста». В резолюции были, например, такие слова: «Каждый день пребывания Б.Н. Ельцина в должности президента создаёт угрозу государственности России». В этом же постановлении президенту предлагалось «добровольно и безотлагательно подать в отставку».
Для принятия решения региональным лидерам не хватило всего 11 голосов…
В начале ноября уже депутаты Думы рассматривают законопроект «О медицинском заключении о состоянии здоровья президента РФ».
Для прохождения закона в Думе не хватило всего 5 голосов…
Отправить меня в отставку по состоянию здоровья, о чем давно мечтали коммунисты, чуть было не стало возможно по закону.
Для того чтобы понять, что же вызвало «осеннее обострение» у депутатов Государственной Думы, у левой части сенаторов, нужно вернуться немного назад, к моменту утверждения нового премьера, Евгения Максимовича Примакова. Вначале левые фракции парламента ликовали: «Нам удалось создать правительство народного доверия!» Но очень скоро туман политических иллюзий развеялся. Депутаты поняли, что перекромсать Конституцию, ограничить мои президентские полномочия им в очередной раз не удалось. Больше того, существование в правительстве «красного крыла» (Маслюков и Кулик), достаточно сочувственное отношение к коммунистам самого Примакова лишали их возможности манёвра. Ни критиковать правительство, ни требовать его отставки они уже в открытую не могли. Необходим был какой-то иной клапан для раскручивания истерии, для выпускания политического пара. После того как законопроект о моем принудительном медицинском освидетельствовании не прошёл, они срочно стали искать другой повод для обострения отношений.
В среду, 4 ноября, отставной генерал Альберт Макашов на митинге возле телецентра «Останкино» пообещал «захватить с собой на тот свет десяток жидов». Это стало прологом для всех дальнейших событий. Вечером того же дня все нормальные депутаты в Думе потребовали осудить Макашова за антисемитизм. Долго судили-рядили, подготовили очень мягкое, почти нежное постановление «О недопустимости действий и высказываний, осложняющих межнациональные отношения в РФ». Но и его не приняли. Логика красного большинства была такая: если экономическая политика Ельцина ведёт к «геноциду русского народа», то призывать к еврейским погромам… можно! Душа, мол, болит у генерала! Что ж его за это осуждать теперь?
Было стыдно. Противно. Да, конечно, антисемитизм существовал и при советской власти, причём откровенный, на государственном уровне, под соусом «борьбы с сионизмом и империализмом», но такого открытого хамства, да ещё с высокой трибуны, никто себе не позволял.
Антисемитизм — как и любая форма расизма — страшное зло. Но в то, что он имеет в нашем обществе, в нашем народе какие-то глубокие корни, я категорически не верю. Будет спокойнее, стабильнее, богаче жизнь — и об этой проблеме постепенно все забудут.
На следующий день я выступил с официальным заявлением: «Любые попытки оскорбить национальные чувства, ограничить права граждан по национальному признаку будут пресечены в соответствии с Конституцией и законами Российской Федерации».
Но наша грозная Генеральная прокуратура почему-то сразу растерялась. По просьбе Министерства юстиции она все-таки начала проверку антисемитских высказываний на предмет их соответствия конституционным нормам. Но… Неудобно как-то было допрашивать уважаемого человека, депутата. Генеральная прокуратура во главе со Скуратовым не нашла в макашовских высказываниях криминала, и дело закрыли.
Депутат-коммунист Виктор Илюхин заявил, что в окружении президента слишком много «лиц еврейской национальности», и предложил подготовить по этому поводу… постановление Госдумы. В России появился целый регион — Краснодарский край, — где ругать «жидов» и «сионистов» стало просто модно, и занимались этим все подряд — от представителей правых партий до ярых коммунистов, от руководителей местных администраций до губернатора, широкую дорогу всем этим высказываниям давало и краснодарское телевидение. Секретарь Московского горкома КПРФ Куваев сказал: пусть Макашов сказал слова неправильные, «но мы с ним солидарны». Геннадий Зюганов стоял на митингах плечом к плечу с Макашовым. А тот как заведённый на всех своих встречах, во всех поездках по стране повторял и повторял: "Еврейский заговор… еврейский заговор… "
И все никак не мог остановиться. Уже в конце февраля в Новочеркасске, выступая перед казаками, генерал заявил: «Все, что делается во благо народа, все законно. Народ всегда прав. Мы будем антисемитами и должны победить».
Общественное мнение отреагировало очень резко. Гайдар назвал Макашова «зоологическим антисемитом» и сказал, что поскольку компартия с ним солидарна, она автоматически может считаться нацистской партией. «Сегодня мы имеем право… вновь ставить вопрос о запрете компартии».
Все газеты были полны статей про Макашова, карикатур на Макашова. Он стал просто нарицательной фигурой. Болезненный характер его «мировоззрения» настолько был очевиден, что многие стали высказываться в таком духе: хватит о нем писать! Оставьте в покое этого… генерала в отставке.
Но двойственность ситуации была в том, что официальной реакции властей, кроме моего заявления, практически на тот момент не существовало. Министерство юстиции не нашло правовой базы для запрета КПРФ как партии, чьи действия противоречат Конституции. Дело Макашова замяли в прокуратуре. Примаков передоверил выразить официальную точку зрения правительства скромному Министерству по делам национальностей. Сам же высказался против запрета компартии: «Я отношусь к этому резко отрицательно».
Той же осенью, 20 ноября, в Петербурге произошла трагедия — убийство Галины Васильевны Старовойтовой. Это известие болью отозвалось в сердце: Галина Васильевна долгие годы была на политической сцене для меня эталоном порядочности, гуманизма, верности нашим общим идеалам. Старовойтова никому не могла помешать, она была настоящим идеалистом в политике. Но тогда кто её убил? Фанатики? Разгул коммунистической истерии конца 98-го — начала 99-го был таков, что участие в убийстве каких-нибудь левых экстремистов было вполне возможно. Это создавало ощущение общей тревоги. Неуверенности. У кого-то даже страха.
Я все время следил и сейчас, спустя много месяцев, продолжаю следить за ходом расследования. У меня на столе лежит справка МВД, датированная 4 июля 2000 года. Сейчас расследуются три главные версии. Судить, какая из них приведёт к преступникам, конечно, не берусь. Надеюсь, виновные будут пойманы и наказаны.
События разворачивались стремительно. Было очевидно, что коммунисты намеренно идут на обострение.
Хотите распустить компартию? Пожалуйста! Тогда и посмотрим, чья возьмёт, — вот что отчётливо просматривалось в их заявлениях конца осени.