Чтение онлайн

— Продолжай, — недоброжелательно кивнул Полонский. — Чую, что сейчас последует «но».

— Меня только один момент смущает. Почему этот мощный государственный механизм часто оказывается бессильным перед преступником-одиночкой? Или перед жалкой кучкой бандитов.

— Ну почему?

— Я вам скажу. Потому что одиночка действует сам и принимает те решения, которые диктуют ему обстоятельства. Принимает мгновенно, без виз и согласований. И действует соответственно. Конечно, в итоге его ловят. Если ловят. Но это — время. Часто — годы. А у нас, насколько я понимаю ситуацию, времени нуль. Я, конечно, могу ошибаться, но просто посчитал своим долгом высказать свое мнение.

— Ты на меня не дави! Не дави! Все равно это епархия ФСБ.

— «Стингеры» — да. Но похищения это дело ГУБОПа, — напомнил Георгий.

— Где похищение? Нет никакого похищения.

— Пока нет. Но возле дома Асланбека Русланова в Красково крутятся какие-то люди. Кавказской национальности, между прочим.

— Откуда знаешь?

— Знаю. Из агентурного источника, — добавил Гольцов, усвоив из своего не слишком долгого милицейского опыта, что ни один начальник не имеет права заставить подчиненного раскрыть его агентурный источник.

— Гольцов! — повысил голос Полонский. — Ты, твою мать, чиновник, а не…

— А не Джеймс Бонд. Это я слышал. И не раз, не повторяйтесь, Владимир Сергеевич, дело-то сейчас не в том, чей вопрос. Дело совсем в другом.

— Ну-ну, в чем?

— В «стингерах».

— Это ты так думаешь. Потому что молодой и тонкостей нашей милицейской службы не знаешь. А если в сорока двух миллионах?

— И что?

— Тогда все эти «стингеры» — дымовая завеса. А за ней — банальная разводка. Профессор Русланов хочет наложить лапу на эти миллионы, а нашими руками убрать тех, кто ему мешает. Чем не версия?

— Версия, конечно, — согласился Георгий. — Только вы и сами в нее не верите.

— Вариант следующий. Нет ни «стингеров», ни миллионов. Есть борьба вокруг какого-то крупного заказа. А этот факс — попытка скомпрометировать конкурента. Того же Абдул-Хамида Наджи. Пока мы будем с ними разбираться, заказ уплывет к профессору Русланову. Хочешь еще версию?

— Интересно, — кивнул Георгий.

— Профессор Русланов наделал долгов или перебрал кредитов. Сам успел смыться за границу, а семью забрать не успел. Вот и хочет получить своих с нашей помощью. Мы хватаем людей, которые пришли к его жене получать долг, сажаем, шьем им вымогательство, а семья тем временем тю-тю. И не смотри на меня дурным глазом. Я за свою жизнь и не таких историй навидался. Я тебе с ходу набросаю еще с десяток вариантов.

— Не нужно десятка, — попросил Георгий. — Назовите один — но тот, в который вы сами верите.

— Верю — не верю, не разговор! — рассердился Полонский. — Ни одна версия не может быть подтверждена или отвергнута, пока нет фактов. А фактов у нас нет. Никаких. И возможностей раздобывать их нашими собственными силами тоже нет. Ибо не наше это дело. Этим должны заниматься специалисты. Вот пусть и занимаются. Убедил я тебя?

— Зачем меня убеждать? Приказ начальника — закон для подчиненных. Это я еще с армии помню.

— А вот про это забудь! Милиция не армия. Мне нужны сотрудники, которые умеют думать. Сами. Без приказа. В нестандартной ситуации. Дуболомов и без тебя хватает! Сейчас создается полиция будущего, прости за высокие слова. Которая на равных работает со всем миром. И времени на ее создание с гулькин нос. Потому что наша отечественная преступность выходит на международную арену со скоростью ворованного «мерседеса». И на «жигуле» мы ее не догоним. Российский Интерпол должен стать движителем всех наших органов. Вот в чем я вижу нашу перспективу. Это не моя прихоть. Это необходимость. А пока мы должны навести идеальный порядок в своем хозяйстве. И потому любую самодеятельность я пресекаю и пресекать буду! Теперь тебе все ясно?

— Так точно. Кроме одного. А если в факсе профессора Русланова все правда?

— Да мы даже не знаем, есть ли вообще эти сорок два миллиона долларов! — в сердцах выложил Полонский решающий аргумент.

— Узнаем, — буркнул Георгий. — Когда они превратятся в пятьсот «стингеров», а пятьсот наших самолетов врежутся в горы в условиях плохой видимости. На отчетности Интерпола это, конечно, не отразится…

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ничего. Только то, что сказал.

— Ну нет, договаривай! Ты сказал, что «стингеры» и вся эта Чечня мне до феньки! Так?

— Это не я сказал. Это вы сами сказали.

— Что ты предлагаешь?

— Есть вопрос, на который мы можем попытаться ответить. Мы. Сейчас. Не влезая ни в чью компетенцию. В порядке предварительной проверки поступившей информации. И это прояснит все остальное.

— Какой вопрос?

— Действительно ли «стингером» был сбит Су-24.

— До чего ж ты, Гольцов, упертый! Спорить с тобой… Ладно. Долог путь рассказа, краток путь показа.

Начальник НЦБ потянулся к телефону, но Георгий предупредил:

— Оперативному дежурному Минобороны я уже звонил.

— Что ответили?

— Ничего. Никакой информацией о причинах гибели самолета не располагают.

— В Министерстве обороны не знают, почему погиб самолет?! — недоверчиво переспросил начальник НЦБ.

— Так мне сказали. Возможно, решили, что Интерпол лезет не в свои дела.

— Я им сейчас объясню, в какие дела Интерпол может лезть, а в какие не может! — мрачно пообещал Полонский.

Он раздраженно щелкнул клавишей на аппарате спецсвязи, по которому общались высокопоставленные чиновники уровня замминистра, и приказал:

— Выйди.

Георгий вышел в приемную. Зиночка была уже на месте. Она удивленно посмотрела на него, но ничего не сказала. Через три минуты в интеркоме раздался голос Полонского:

— Гольцов, зайди.

Виду начальника НЦБ был озадаченный.

— Ну? — спросил Георгий.

— Послали.

— Вас?!

— Да, меня. Вежливо.

— Послали, но вежливо, — констатировал Георгий.

— Вежливо, но послали! — рявкнул Полонский. — Выйди! — приказал он и с решительным видом придвинул к себе телефонный аппарат с гербом Российской Федерации — «вертушку».

На этот раз разговор начальника НЦБ с неизвестным собеседником продолжался дольше.

— Что происходит? — полюбопытствовала Зиночка.

— Я и сам задаю себе этот вопрос.

— Зайди, — наконец распорядился Полонский.

Начальник НЦБ уже не сидел в своем кресле, а стоял возле письменного стола, с ненавистью глядя на «вертушку». То ли он разговаривал стоя с высокопоставленным собеседником, а скорее всего, вскочил после окончания разговора, чтобы физическим движением дать выход переполнявшим его чувствам. Сейчас он больше, чем всегда, был похож на взъерошенного ежа.