Чтение онлайн

Далее – лишь следствия. «Лишь»! Гражданская, террор, раскулачивание, лагеря, лагеря, лагеря. Уничтожение религии, интеллекта, духовного и физического здоровья. Строительство ГУЛАГа, ГЭС, ГРЭС, АЭС.

Только разоренные колокольни – жилище ворон – торчат из затопленной, заболоченной России.

Не раз голосом Говорухина звучит статистика. Царская Россия строила две тысячи шестьсот верст железных дорог в год. Коммунистическая – максимум тысячу пятьсот км [36] *. Экспорт масла давал больше, чем экспорт золота. Потери СССР на финской – 10:1. На Великой Отечественной – 14:1. На войне уложили тридцать пять – сорок пять миллионов. В мирное время (трудно удерживаться от кавычек) – шестьдесят шесть миллионов.

А сколько не родилось!

Демограф-француз в 1913-м считал, что к 1950-му в России будет триста пятьдесят миллионов жителей. На деле – двести.

Каин, где брат твой Авель?

Властители, где сто пятьдесят миллионов моих братьев?

Вы их съели. Без кавычек, буквально сожрали. Из кожи наделали себе наряды, костями замостили площади для октябрьских парадов.

И не кивайте на Гитлера. Единственное, что Говорухин упустил, – это ужасный факт, что именно наша власть сделала всё, дабы спровоцировать нападение Гитлера. А потом – не по-кутузовски (отступая, сохраняя армию), нет, по-советски – кидая под немецкие танки миллионы безоружных, раздетых, плохо обученных…

Фильм трагичен. Он – не классическая трагедия с ее катарсисом (Бог знает, что сие такое, но считается – как бы просветление духа: пускай ты умер, но капли крови твоей горячей, как искры, вспыхнут во мраке жизни и много смелых сердец…).

Нет, фильм – трагедия ХХ века. Без катарсических просветов. Какой просвет в ледяном тумане Колымы? Какой просвет в дыму печей Освенцима? Поди разгляди.

Предтеча фильма – «Колымские рассказы» Шаламова. Беспросветные. Не рассказы, нет. Рассказ (новелла) – нечто художественное. Воображение, метафоры, вдохновение. У Шаламова – отчеты. Никуда не зовут. Никакого бодрящего катарсиса не дают (и не обещают). А кого такие рассказы просветляют – тот сволочь.

Несколько раз фильм Говорухина прерывали аплодисменты. Надеюсь, в эти мгновения автор корчился от боли и стыда.

Когда Говорухин (в кадре, с документами в руках) выяснил состав кровей В. И. Ленина: калмык-немец-швед-еврей… Перед тем как назвать еврейский компонент Ульянова, Говорухин (на экране) предупредил: «Внимание, антисемиты!» Понимал, как жадно некоторыми будет схвачено (схавано) именно это. И точно: весть, что Ленин на четверть – еврей, вызвала аплодисменты.

Чему обрадовались? Или прежде не знали?

Захлопало (в разных концах зала) всего лишь двое. И я поразился – мало! Два подонка на двухтысячный зал (а набилось, думаю, тысячи две с половиной) – это ничтожно мало.

И все же эти двое – мои соотечественники.

– Братья-подонки, – хочу сказать я им, – найдите у Сталина, у Мао, у Пол Пота еврейскую кровь, и тогда наконец ничто не поколеблет вашу чистую веру во всемирную жидовскую вину. Каин-то был еврей. А Авель – русский.

Но случилось и хуже. Человек сто захлопали, увидев жуткие кадры умерших с голоду детей. И это было необъяснимо. Чем восхитились? Смелостью Говорухина? Тут-то, я думаю, и скорчился он от стыда.

Ведь Говорухин – человек честный. Даже когда в российском купечестве видит сплошь ангелов да безупречных рыцарей.

Горького (за «Мать») Говорухин записал в очернители русских рабочих. А Островского (с тупыми, жестокими, лживыми толстосумами) куда записать? В очернители русского купечества? А Гоголя с Собакевичем, Плюшкиным – куда?

Но не жульничал, не подтасовывал Говорухин. Он – Однодум. Однолюб. Он так видит. У него так болит.

Спорить? Устраивать диспуты? Глупо, пошло и нет никакой охоты.

Прошлый фильм Говорухина «Так жить нельзя» вышел одновременно со сборником радостных демократов-публицистов «Иного не дано». Название сборника как бы само пристегивалось к названию фильма, из чего комичным образом получалось нечто совершенно гробовое, убивающее демсборник наповал: «Так жить нельзя, а иного не дано».

Есть смертельные ситуации.

В одной из них лягушка, упав в сметану, не сдалась, а барахталась, покуда не сбила масло. И вылезла! Оптимистка!

Врет паскудная лягушачья мораль. Обобщает-обещает-подтасовывает.

Оглянитесь. Разве ж в сметану мы упали? В жидком дерьме, в топком болоте: чем больше барахтаешься – тем глубже засасывает.

Есть иное мужество. Не лягушачье. Человеческое. Когда корабль тонет, а кругом не жюльверновский аквариум, но ледяные летейские воды, и шлюпок нет… Тогда капитан командует надеть чистые рубахи.

Умереть с достоинством – это очень неплохой выбор.

Могут ли Говорухина радовать аплодисменты? Будущего нет, а суета отвратна. Говорухин – смертник.

Это – по фильму, а по жизни? Думаю, от премии не откажется, и шампанского (водки?) выпьет, и в Париж прошвырнется.

Но это – его частная жизнь. И это нисколько не умаляет его труд, его картину.

…Перед началом Говорухин сказал краткую речь. Мол, не для интеллектуалов работал – им и так все известно, и делать выводы они умеют сами. Снимал режиссер картину для народа. Это, мол, лекция по истории. Хоть и пристрастная, но лекция. Чтобы просветить.

В финале, в бесконечном эпизоде Говорухин показал объект своих просветительских усилий. Народ. Тысячеголовая давка за пивом. Трехлитровые банки, двадцатилитровые канистры из-под бензина, сорокалитровые жбаны с-под молока. Кто – дерётся, кто – блюёт, а молодая пара с тупыми рожами, с бессмысленными зенками, отоварившись, бредёт от нас к горизонту. Видать, за билетами на «Россию, которую мы потеряли».

И вспомнился замечательный фильм Сергея Образцова «Кому он нужен, этот Васька?». Как дворовой собачке дядя Федя ножки отрубил. А коту Ваське глазки выколол. А ловцы стальной петлей Жучку удушили. А дети плакали.

По тем временам на «Ваську» надо было больше храбрости, чем теперь на «Россию». Ибо – о том же. О смертельно больном обществе. Но сделано было не в 1992-м демократическом, а в 1970-м тоталитарном (столетие Ленина).

Плакали дети в кадре. Плакали люди у телевизоров. Писали статьи. Однако…

Тот дядя, что собачке на глазах у детей ножки рубил, если и смотрел это кино, то, конечно, не плакал, а ухмылялся.

А кто плакал – тот и до образцовского фильма ножек не рубил, глазок не выкалывал.

…Подвез меня к Дому кино редакционный шофер с приятелем. Одному двадцать девять, другому тридцать лет. Еле-еле достал я им билеты. И после фильма подумал: вот, поговорим, узнаем мнение народа.

Матерное предстояло обсуждение.

Про Ленина, мать его! Про большевиков, мать их! Про коммунистический рай, мать его! куда провалилась (не вознеслась же!) Россия, которую мы потеряли.