Чтение онлайн

– Мы обратились с просьбой вывести его из состава обвинения, так как Нико заявил, что Мольто, может быть, выступит в качестве свидетеля.

Нико сразу же взял слово:

– Отвод одного из обвинителей за три недели до суда – тяжелый удар. Новому человеку невозможно подготовиться за это время.

Мне не очень ясно, чего он добивается: чтобы наше ходатайство не было удовлетворено или просто хочет выиграть время. Пожалуй, он этого и сам толком не знает.

– Послушайте, мистер дель Ла-Гуарди, – говорит судья Литл. – Не я заставил вас включить мистера Мольто в список возможных свидетелей. Не представляю, о чем вы думали. Одно лицо не может выступать в качестве обвинителя или защитника и одновременно проходить свидетелем по делу. Испокон веку так заведено. И я не собираюсь нарушать это правило ради кого бы то ни было, даже ради кучи журналистов из «Тайм» или «Ньюсуик». – Литл умолкает и, прищурившись, смотрит на собравшихся репортеров, словно видит их в первый раз. – Позвольте сказать мне вот что… – Он встает и начинает прохаживаться за судейским креслом. Рост в метр девяносто создает впечатление, будто он вещает с горы. – Как я понимаю, мистер дель Ла-Гуарди, вы имеете в виду слова, которыми мистер Сабич ответил мистеру Мольто, когда тот обвинил его в убийстве: «Да, это я!»

– Да.

Ларрен наклоном головы принимает ответ.

– Хорошо. Хотя обвинение официально не представило документ, ваши намерения очевидны. Поэтому мистер Стерн и подал ходатайство об отводе. Мне вот что пришло в голову. Я не уверен, что высказывание мистера Сабича может служить доказательством. Во всяком случае, мистер Стерн пока не заявил никакого протеста. Он предпочел сначала ходатайствовать об отводе. Однако если дело дойдет до этого высказывания, мистер Стерн заявит, что оно не может быть приобщено к делу.

– Но, ваша честь, этот человек признался в совершенном им преступлении! – горячится Нико.

– Разве это признание, мистер дель Ла-Гуарди? Там, где я рос, в таких случаях говорят: «Да пошел ты!» – По залу прокатывается хохот. Понимая, что он набрал очко, Ларрен тоже улыбается, усаживаясь в свое кресло. – Но в тех местах, где живет мистер Сабич, «Да, это я!» говорят в сердцах, для того чтобы отвязаться от неприятного человека и не послать его куда подальше.

Снова смех.

– Ваша честь, – не унимается Нико, – разве такой вопрос решают не присяжные заседатели?

– Никак нет, мистер дель Ла-Гуарди. Такой вопрос прежде всего решает суд. Судьи должны быть убеждены, что свидетельство имеет прямое касательство к делу. На данный момент я не принимаю никакого решения, но если вы не будете более убедительны, вы его услышите по ходу рассмотрения.

Нико молчит. В сущности, судья таким образом дал понять, что мои слова не будут приняты во внимание. Перед Нико встал выбор: вывести Мольто из состава обвинения и сделать попытку все-таки выставить мое высказывание в качестве доказательства либо оставить Томми и потерять доказательство. Хорош выбор, нечего сказать! Судя по всему, мои слова канули в Лету.

Мольто делает шаг вперед.

– Ваша честь… – начинает он, но судья не дает ему говорить. Лицо его посуровело.

– Мистер Мольто, если вы хотите выступить в качестве свидетеля, я не желаю вас слушать. Вы вряд ли убедите меня, что давний принцип, запрещающий прокурору проходить свидетелем по тому же делу, неприменим в нашем случае. Нет, сэр, ни слова больше.

Ларрен говорит, что мы встречаемся 18 августа, и быстро закрывает заседание. Кивнув на прощание журналистам, он выходит из зала.

Мольто с недовольным видом стоит как вкопанный. Водится за ним эта вредная для юриста привычка – не скрывать свои чувства. Они с Литлом много лет на ножах. Я плохо помню, как в Северном филиале работала Каролина, но их словесные схватки незабываемы. Сосланный мэром Болкарро в судейскую «Сибирь», он жестоко проводил в жизнь свои понятия справедливости. Страж порядка у него был всегда виноват в дурном обращении с задержанным, пока не доказано обратное. Разозленный Мольто утверждает, что сутенеры, торговцы наркотиками и грабители, которых едва ли не каждый день приводили в суд, стоя аплодировали, когда судья Литл входил в зал заседаний. Полиция его ненавидела. Полицейские награждали его всяческими расистскими прозвищами, проявляя при этом удивительную изобретательность и полет воображения. К тому времени, когда я закончил следствие по делу «Ночных ангелов», Ларрен уже много лет работал в Центральном суде, и Лайонел Кеннили по-прежнему матерился при упоминании его имени. Несколько раз Кеннили рассказывал мне забавную историю. Полицейский Манос привел одного чернокожего в суд, утверждая, что тот обозвал его и намеревался избить.

– Как обозвал? – поинтересовался Ларрен.

– Мне неудобно повторять это здесь, в помещении суда, ваша честь, – сказал Манос.

– Боитесь оскорбить слух присутствующих? – Ларрен обвел рукой первые ряды, где сидели задержанные в то утро – проститутки, карманники и прочая шпана. – Говорите, не стесняйтесь.

– Он сказал: «Ты, козел долбаный!», ваша честь.

Со скамей раздались выкрики, свист, топот ног. Народ веселился вовсю. Ларрен, стуча молотком, призвал к порядку, хотя сам улыбался во весь рот.

– Разве вам не известно, что в наших местах это выражение считается приятельским приветствием?

Народ на скамьях зашелся от восторга. Улюлюканье, бурные аплодисменты, поднятые в знак солидарности с черным кулаки.

Когда шум утих, Ларрен объявил решение: обвинение в нанесении побоев задержанному, выдвинутое против полицейского, не подтверждается.

– Самое интересное, – сказал Кеннили, – что Манос, стоявший перед судьей с фуражкой в руках, вдруг говорит, как напроказивший школьник: «Спасибо, козел ты долбаный!»

Я слышал эту историю и от двух других людей. Оба клялись, что заключительную фразу произнес судья.

Каждую неделю, обычно в среду вечером, у меня звонит телефон. Я знаю, кто набрал мой номер. Я слышу в трубке, как он затягивается своей паршивой сигаретой. Мне не положено разговаривать с ним. Ему не положено разговаривать со мной. Поэтому он не называет себя.

– Как дела? – спрашивает он.

– Помаленьку.

– У вас все в порядке?

– Вроде да.

– Поганая все-таки история.

– Кому вы это говорите?

Он смеется:

– Точно, тебе это говорить не надо. Тебе что-нибудь нужно?

– Да нет, не очень. Хорошо, что ты позвонил.

– Знаю, что хорошо. Похоже, ты скоро снова вернешься в свою лавочку. Я уже пари предлагаю.

– Известное дело. Ты-то как? – спрашиваю я.

– День прошел, и слава Богу.

– Шмидт по-прежнему командует тобой?

– А куда он денется? Ну да хрен с ним.

– Что, давят на тебя?

– Эти зануды? Где сядут, там и слезут.

Но я-то знаю, как нелегко сейчас Липу. Лидия, которая тоже звонила мне раза два, говорила, что Липа отозвали из прокуратуры в управление. Шмидт засадил его за стол, велел визировать отчеты других своих подчиненных. Липу эта работа – как нож острый. И вообще он в управлении словно по канату ходит, выделывая порой такие кульбиты, что дух захватывает. Только чтобы к нему не приставали. Многие ждали, когда же он сорвется. И вот это случилось. Среди полицейских есть мнение, что Лип знал о моем преступлении и помогал мне его скрывать.