Чтение онлайн

Савельченко вытянул голову вверх, как будто ему жал воротник рубашки, — видимо, он до недавнего времени как раз таки считал себя одним из организаторов.

— Не знаю, смею ли, могу ли, — он закашлялся, — но позвольте, Александра, обратиться к вам с нижайшей просьбой.

— Прошу вас, Вячеслав Александрович! — чинно проскрипела я.

— Не могли бы вы попросить аудиенции у главного редактора и ненавязчиво выспросить у него, что конкретно он намерен делать. — Савельченко перевел дух. — И с кем.

Такой наглости я не ожидала. Два года эти двое издевались надо мной, третировали, угнетали, обижали, пили мою кровь ведрами, а теперь пытаются нанять меня своим шпионом! Любой нормальный человек на моем месте плюнул бы в их поганые морды. Примерно так я и поступила.

— Для вас, Александр Иванович, а в особенности для вас, Вячеслав Александрович, я готова на все, — сказала я сладчайшим голосом. — Вот прямо сейчас пойду и все разузнаю.

Интересно, что они нисколько не усомнились в искренности моего порыва.

— Я знал, что на тебя можно рассчитывать, — сказал Майонез. — Знал, что ты помнишь добро.

Сева чуть не упал со стула. Уж он-то своими глазами видел, как «добр» был ко мне начальник нашего отдела. Вербуя меня, Майонезу логичнее было бы упирать не на то, что я помню, а на то, что успела забыть.

— Пойду. — Я решительно встала и двинулась к двери. — Все разузнаю и замолвлю за вас словечко.

Я сказала это крайне ядовитым тоном, но Майонез и Савельченко прямо расцвели. Идиоты!

В приемной главного толпился народ, то есть редколлегия уже кончилась.

— Кто последний? — спросила я.

— Иди, он о тебе спрашивал, — сказала Танечка.

Юрий Сергеевич выглядел растерянно.

— Сашенька, спасибо, я знаю, ты за меня переживала, ты мне звонила в тот вечер перед новогодним номером.

— Поздравляю вас, Юрий Сергеевич, я правда очень рада.

— Как там Майонез? — Мохов посмотрел на меня виновато. — Сильно напуган?

Я пожала плечами. Конечно, хочется, чтобы Майонез ушел, но закапывать его у меня рука не поднималась.

— Понимаешь, — Юрий Сергеевич горько вздохнул, — я никого не собираюсь трогать, пусть себе работают. Я и раньше им цену знал. Но они, вот увидишь, не поверят в то, что я не собираюсь им мстить. Они уже чувствуют себя жертвами и ведут себя соответственно. Посмотри, что делается!

Он достал из папки пачку листов бумаги.

— Заявления об уходе. Уже шестнадцать.

— Ну и что? — Я посмотрела на политые слезами заговорщиков бумажки пренебрежительно. — Настоящих заявлений здесь, дай бог, если два-три. Остальное — блеф. Никто никуда уходить не хочет.

— Да, — Юрий Сергеевич кивнул, — я понимаю. Большинство рассчитывает на то, что я их заявления не подпишу. И я не подпишу, но они-то не успокоятся. Я даже думаю, что они воспримут мой отказ их отпустить, как изощренную месть: вот, сволочь, мы его уволить пытались, а он нас нет! Будут шарахаться по углам, смотреть на меня затравленно, тихо ненавидеть.

— Ну уж тихо! — запротестовала я. — Они вас будут ненавидеть люто.

— Да. — Он кивнул. — Извини, что я на тебя все это вываливаю. Просто я сегодня не в своей тарелке. Хочешь посмотреть, какое заявление написал Кузякин? Ты ведь испытываешь к нему пылкие чувства.

Мохов протянул мне листок, исписанный каллиграфическим почерком своего зама. К листку была приколота справка из поликлиники, датированная четвертым января.

— А это зачем? — не поняла я.

— Как зачем? — Юрий Сергеевич расхохотался. — Меня увольняли как раз четвертого. А в справке, ты посмотри, говорится, что у него было предынсультное состояние. Намекает, стало быть, что был не в себе, не отвечал практически за свои поступки.

Заявление было составлено грамотно, в стиле Михаила Федоровича:

«Уважаемый господин Главный редактор.

Во избежание возможного недопонимания, а также во благо неизбежного творческого процветания руководимой Вами газеты, считаю своим долгом уведомить Вас о своей готовности подчиниться Вашим обоснованным указаниям. Если Вы сочтете нужным рекомендовать мне освободить пост заместителя Главного редактора, то я восприму это с пониманием. Вместе с тем спешу заверить Вас, что готов исполнять свои обязанности ответственно и добросовестно.

С глубоким уважением к Вам лично

Кузякин М.Ф.»

— Класс! — Я отдала листок обратно. — Самое интересное, что просто подписать такое невозможно. Будет непонятно, с чем вы согласны — с продолжением «исполнения своих обязанностей» или с тем, что пост заместителя следует освободить.

— Дурак — дурак, а хитрый, — с одобрением заметил Мохов. — У тебя-то как дела? Проси, что хочешь, я сегодня добрый и тебе благодарный.

Наверно, правильнее было бы сказать: «Ах, нет, Юрий Сергеевич, мне ничего не надо, я люблю вас искренно и бескорыстно», но, с другой стороны, отнюдь не каждый день начальство делает широкие жесты. Не воспользоваться моментом — страшная глупость, хотя и благородная. Кстати, Савельченко многократно доказывал мне с цифрами и фактами в руках, что благородство и глупость — это одно и то же.

— Я веду одно расследование, очень важное, но технических средств не хватает. Мне бы машину на денек с хорошим двигателем, сотовый телефон и крепкого мужика, лучше — из нашей охраны, то есть с оружием.

Юрий Сергеевич присвистнул:

— Я думал, ты зарплату попросишь увеличить. А тебе мужика подавай.

— Зарплата — само собой, — быстро сказала я. — Но и без мужика, сами понимаете, жизнь не в радость.

Он махнул рукой:

— Ладно, иди. Получишь ты машину.

В отделе томились и обильно потели, несмотря на холод за окном, Майонез и Савельченко:

— Ну что?!

— Думаю, мне удалось его убедить, — важно сказала я. — Он согласился, что вас обоих просто вынудили пойти на поводу у заговорщиков. Он вас прощает. И намерен работать с вами и дальше.

Майонез расплылся в довольной улыбке:

— Конечно, он должен понимать, что без таких профессионалов, как мы, хорошей газеты не сделаешь.

Меня опять затошнило. Ну что за придурок?

Савельченко, однако, радоваться не спешил и отнесся к моим словам скептически:

— Вам он может сказать что угодно, а что он там себе думает — еще вопрос. Не исключено, что он просто пытается усыпить нашу бдительность, чтобы нанести удар неожиданно.