Чтение онлайн

Баландин положил бинокль на камень перед собой и знаками подозвал обоих разведчиков. Когда те подползли, спросил, кивая на танкер:

–  Как думаете, какие там пушки?

–  Трехдюймовки, - тотчас отозвался Калинушкин. Это было в его манере - говорить и действовать так, словно он находился на ринге, где на размышление даются доли секунды.

–  Точно, - подтвердил Шергин.
– Большие без хорошего фундамента не поставишь.

–  Вашими бы устами, - усмехнулся Баландин, довольный, однако, тем, что мнение разведчиков совпадает с его собственным, - Значит, говорите, трехдюймовки? Я тоже так думаю. А теперь давайте кумекать вместе.
– Баландин помолчал, собираясь с мыслями.
– На танкер пойдете вы. Сейчас полный прилив, так что время на размышление у вас есть. Готовьте лодку, заряды, кошки [14] . С отливом двинетесь.

–  Вопросов нет, командир. Есть предложение.
– Калинушкин, как примерный ученик, поднял руку.

–  Давай.

–  До отлива, командир, что до морковкина заговенья - шесть часов. А там темень как в канатном ящике. На нашей галоше шибко не разбежишься, в темноте зальет того гляди. А чуток просчитаешься - вовсе в море унесет. Вот я и думаю: может, пораньше отчалить? Часиков в восемнадцать. Как раз и темнеть начнет. В такую хлябь нас ни один дальномер не засечет, ручаюсь как представитель бэчэ-четыре [15] .

–  Хорошо, - сказал Баландин, - кладем полтора часа на всю дорогу. Значит, к двадцати часам доберетесь. А там что будете делать? Возле танкера болтаться или, может, сразу к японцам полезете?

–  Зачем к японцам, командир? Вон на том камушке отлежимся.
– Калинушкин показал на хорошо различимую глыбу, торчащую из воды в кабельтове [16] от танкера, размером и формой напоминающую ту, на которой стоит в Ленинграде конный Петр.
– Оттуда в любой момент в гости собраться можно.

Баландин задумался.

План Калинушкина был очень неплох. Действительно, вместо того чтобы нырять в темноте на утлой лодчонке, можно было простым способом снять этот вопрос с повестки дня. Единственная угроза - что лодку заметят. Опять риск? А что лучше: ожидание опасности, которую предвидишь, или полное неведение? К тому же Калинушкин прав: дождь, видимость пулевая. Разглядеть крохотную шлюпку будет трудно. Все равно что искать иголку в стогу.

–  Влас?

–  Чего думать, командир! Федор в яблочко попал.

–  Заряды связать успеете?

–  Черта свяжем, не то что заряды!

«Ну вот, - подумал Баландин, - вот и начинается. Сколько раз уже это было? Не вспомнить. И все равно чувствуешь себя как на вышке, с которой нужно прыгнуть».

Он отчетливо представлял себе все трудности, которые ожидали Шергина и Калинушкина.

Нелегко будет добраться до танкера. Волна порядочная, потом еще рифы перевалить надо. А там - танкер, железный скользкий борт. Не по трапу подняться. И за спиной автоматы и взрывчатка. Правда, на Севере было и потруднее, когда доты с моря брали. Из воды - и прямо на скалы. Как альпинисты. Егеря генерала Дитля остались тогда с носом… Когда японцы выставляют часовых? По логике - с темнотой. Значит, часов с девятнадцати. А сменяют? Через два часа? Три? Гадай не гадай - не узнаешь. Надо прикинуть оба варианта. И сколько их, этих часовых? Двое? А если больше? В общем, как всегда, уравнение со многими неизвестными…

Калинушкин и Шергин вязали заряды. Брали толовые шашки, связывали их по десять штук, вставляли внутрь капсюля. Вес зарядов получался солидным - пуд.

Четырехсотграммовые шашки, похожие на куски хозяйственного мыла, в руках Шергина казались детскими кубиками. Привыкший возиться с разного рода узлами и канатами, боцман работал споро, изредка бросая недовольные взгляды на Калинушкина, который, обычно сноровистый и разворотливый, на этот раз еле-еле шевелил руками. Такое положение вещей добросовестного Шергина не устраивало, и он наконец не вытерпел:

–  Чухайся, Федор, чухайся! Не картошку на камбуза частишь.

Калинушкин посмотрел на друга безмятежным, обезоруживающим взором.

–  Ты в судьбу веришь, боцман?
– неожиданно спросил он.

–  Здрасьте, я ваша тетя! Это тебе зачем?

–  Да так, для общего кругозора. Вдруг шлепнут? Так и не узнаю вашего отношения к тайнам природы.

–  Я тебе шлепну!
– разозлился Шергин.
– Я тебя так шлепну, что ни одна санчасть не склеит!

–  А все-таки?
– не отставал Калинушкин.
– Веришь или нет?

–  Не верю. И тебе не советую… Ну куда ты капсюль суешь? Куда, я тебя спрашиваю?!

–  А хоть бы и посоветовал, - невозмутимо продолжал Калинушкин.
– Мне цыганка в Керчи нагадала, что я в двадцать пять лет мослы отброшу. Как видишь, третий год в женихах перехаживаю.

–  Чего тогда треплешься? «Шлепнут», «шлепнут»!..

–  К слову пришлось. Жалко, если дуба врежем. Молодыми и красивыми.

–  Тьфу! Дурак был, дураком и остался! На кой ляд ты тогда мелким бесом перед командиром юлил? Боялся, что не возьмет, вспомнит, как ты в Бек-фиорде выпендривался?

–  Дробь [17] , боцман! Был грех, правда, боялся. Командир, сам знаешь, скажет - и точка. А куда я без вас?..

–  Ну и не чирикай. Тебя за хвост не дергают, ты и не чирикай.

Негромкий свист прервал их разговор. Разведчики переглянулись.

–  Мунко, - сказал Шергин, - стряслось что-то.

Пригибаясь, они нырнули в заросли и через минуту были на площадке. Все, кто находился там, сгрудившись, напряженно всматривались в противоположный конец оврага.

–  Что, командир?

Баландин молча показал рукой вниз.

Раздвинув траву, Шергин и Калинушкин посмотрели в образовавшийся просвет. В нем, как в прицеле, четко обозначилась фигура человека. Балансируя руками, человек осторожно спускался по скользкому склону в овраг.

–  Солдат, - прошептал Мунко, чьи зоркие глаза уже разглядели то, чего еще не видели остальные.

Солдат с грехом пополам одолел склон и теперь шел до дну оврага. Из травы виднелись лишь его плечи и голова.

Баландин сомневался всего мгновение. Такой случай упускать было нельзя. «Язык» сам шел в руки.

Мунко глядел выжидающе. Баландин кивнул. Ненец снял с пояса свернутый в кольцо аркан и скользнул в траву.

Солдат уже прошел половину оврага и приближался к тому месту, где, поворачивая, тропинка упиралась одной стороной в подножие площадки и где, они знали, его поджидал Мунко. Теперь разведчики видели солдата хорошо - от обмоток до какой-то легкомысленной шапочка на голове. Солдат был безоружен, а в руках нес что-то похожее на обыкновенную уздечку.