Чтение онлайн

Однако за то время, пока Земля бежала по своей орбите, происходило множество значимых для людей событий. Сменялись правители, нарождались новые, не похожие на старых, люди, поднимались народные движения или строились города – шла история, никоим образом не связанная с движением планеты по своему небесному пути. И знания об истории росли как облачко над пушкинской степью, пока не закрыли все небо и ясность механической истины не расплылась окончательно.

Собственно говоря, то противоречие, которое открыл когда-то Аристотель, одновременное присутствие в понятии времени делимости его не мерные куски и неделимости, гладкости течение времени, продолжало действовать и нарастать с развитием науки и когда-то должно было встать во весь рост. В самом деле, в физике употребляется счет времени, сравнимый с натуральным рядом чисел. С временем, состоящим из неделимых далее единиц, а если и делимых, то как некие дроби, на качественно такие же, но более мелкие части, можно поступать как угодно: складывать, отнимать, умножать и т. п. Одна его единица ничем не отличается от соседней и более того, не должна отличаться. У них нет никакого содержания, кроме как способности длиться. Это чистое количество без всякого качества, без всякой разнородности своих частиц. Собственно говоря, понятие содержания и не применимо к физическому истолкованию времени. Где оно кроется: под очередным номером или между номерами? Что находится между единицами времени? – спрашивал еще Аристотель. – То же время?

Вот широко употребляющийся в астрономии термин “год”. Он служит только для счета времени астрономических явлений, для расчета орбит и других движений небесных тел. Этот год просто единица, у него нет собственного содержания. Для астрономических целей его нет смысла делить, а если и есть смысл, то это чисто количественное гладкое дробление.

Но в других стартовавших тогда под влиянием механики науках, пытавшихся достичь точности механических измерений, “год” был не пустым, он был заполнен громадным количеством событий, происходивших на Земле. А самое главное, что начало года никак не похоже на его конец, поскольку они связанны с происходящими явлениями. Их никак нельзя поменять местами, это не зависело от человека. Желтые листья не поднимались на дерево и не становились зелеными. События в годе шли в одну сторону и слова прошлое, настоящее и будущее были не пустым звуком, а наполнены и следовательно, обладали порядком.

Собственно говоря, противоречие между счетом времени и направлением времени похоже на различие между количественными и порядковыми числительными. Первые можно складывать, вторые – только перечислять, первые накапливаются, вторые – проходят в определенном порядке, по одному и исчезают. Первые – целостные, как точки, они четко отграничены мерными “черточками”, вторые – из чего-то состоят, у них есть содержание.

С представлением о направлении, порядке, прохождении истории связалась не механическая часть естествознания, поставившая перед собой вопросы: какое собственное поведение свойственно планете, ее природе? Что с ней происходило? В представлениях большинства, в том числе и Ньютона, например, мир создан практически мгновенно, в течение нескольких дней и человек, следовательно, ровесник всему живому на Земле, как и самой Земле. Но произошла ли некая параллельная история в окружающей человека среде?

У естествоиспытателей, в отличие от механиков, не было еще точных приемов описания и осознания природы поверхности Земли. Но часто, как это бывало, общие идеи зарождались из потребности решения какой-нибудь одной, очень частной проблемы. В данном случае она формулировалась так: откуда в горах появились морские раковины?

Вдумчивых естествоиспытателей всегда поражал этот факт. Ксенофан за 600 лет до Р.Х. был потрясен, когда увидел в горах Мальты огромное количество раковин и не случайно этот факт сохранился в научных преданиях. Овидий писал в “Метаморфозах”:

Ступал я по почве, морем некогда бывшей,

Далеко от берега сухие скорлупки моллюсков морских я собирал.

Этот вопрос был забыт на время господства христианской натурфилософии и стал первым камнем преткновения для первых натуралистов нового времени. Каким образом морские раковины оказались в виде ископаемых в горах, глубоко под землей в шахтах и горных выработках, да еще в таких количествах? Традиционное объяснение: все моллюски принесены и погибли в результате 40-дневного нахлынувшего на сушу всемирного потопа – уже не устраивало, слишком много противоречий. Например, разное состояние раковин. Одни сохранились лучше, другие – хуже, третьи вообще окаменели, превратились, например, в ракушечник.

Наконец, загадку осознал и дал ее решение Жорж Луи Леклер де Бюффон. Труд, который он задумал и осуществил, конечно, не направлен был только на решение загадки раковин, но эта разгадка дала ему нерв, главный прием, путеводную нить. Его грандиозная, ни с чем не сравнимая “Всеобщая и частная естественная история” задумана именно как развертывание природы во времени.

Любопытно, что два человека, родившихся в 1707 году, Линней и Бюффон, вознамерились целиком описать всю природу Земли. Только первый нашел прием ее описания “горизонтального”, так сказать, как она есть сегодня, привести в порядок и “инвентаризовать” все ее наличное растительное и животное богатство, второй вознамерился ее описать “по вертикали”, задумал охватить ее прошлое, настоящее и даже начертить план будущего. Обе попытки вместе исчерпывающие, и, несмотря на соперничество, непонимание, противоположность методов и незавершенность обоих трудов, они дополняют друг друга. Оба подхода навсегда легли в фундамент всего описательного естествознания и определяют до сего дня содержание работы естественников.

Нас, конечно, интересует Бюффон и его решение проблемы морских раковин. Он первым попытался соединить механику и описание природы Земли, ньютоновское тяготение и состояние материала планеты. В первом томе своей эпопеи, который назывался “История и теория Земли” (1749) переформулирована в рациональном духе религиозная модель сотворения мира, из нее убрано творящее существо. Сначала в космосе создана планета, на ней появились разные стихии в виде огня, земли, воды и воздуха, затем появилась жизнь и человек. (И до сего дня эта модель довлеет над мышлением естествоиспытателей). Итак, вот практически первая рациональная, не теологическая и не мифологическая космогоническая гипотеза: “Нельзя ли вообразить с некоторой долей вероятности, что некая комета, падая на поверхность Солнца, сместила это светило, и что эта комета отделила от него некоторую небольшую часть, которой она сообщила движение в том же направлении и тем же толчком, так что планеты некогда принадлежали телу Солнца и отделились они от него благодаря общей для них всех импульсивной силе, которую они сохраняют еще до сих пор?” (20). Касательное движение забросило солнечное вещество на разные разделившиеся орбиты, из одного сформировалось планетное тело Земли, оно дифференцировалось на разные составные части, на кору и горячее ядро.

Затем появилась жизнь. Но посмотрите, из чего состоят горные породы? Из остатков живых организмов и в “чудовищных количествах”. Таковы все горные породы: известняки, мраморы, мергели, мел. Следовательно, под сушей надо понимать не что иное, как бывшее дно моря. И следовательно, моллюски с панцирями и раковинами не погибли сразу и все, а погибали обычным путем медленно и постепенно, падая на дно и наслаиваясь друг на друга. Затем море отступало, на его место приходила суша, воздвигались горы. Так морские раковины оказались в горах. Но ведь для такой работы требуется, решил Бюффон, огромное время, потому что мы видим и сегодня непрерывную деятельность стихий. Значит, на Земле прошло бесконечное количество переворотов, потрясений, частных перемен и изменений поверхности как из-за естественного движения морских вод, так и действия дождей, морозов, текущих вод, ветров и других стихий.

Следовательно, происходящие на наших глазах, значит, и всегда, медленные перемены дают огромные результаты вследствие великой длительности их, шествия гигантского количества годов с момента космического образования земного шара. Сколько же их, годов, прошло с момента образования планеты?

Через тридцать лет после выхода в свет своего знаменитого первого тома Бюффон выпустил не менее знаменитый пятый, который назывался “Об эпохах природы”, где попытался первым в науке дать осмысленную, объяснявшую историю естественными событиями цифру возраста Земли. Это было революционное событие в науке, совершенно новая идея. Она заключалась в том принципе, который вскоре ляжет в основание всей геологии: сегодняшние незначительные изменения на поверхности планеты шли всегда в том же темпе и благодаря грандиозной толще лет произвели на ней огромные перемены. Совершенно на новом уровне возникла снова платоновская мысль об одновременности мира и времени мира. “Природа одновременна материи, пространству и времени; история ее – история всех субстанций, всех мест, всех времен, – писал Бюффон. – И если мы охватим ее на всем ее протяжении, мы не сможем усомнится в том, что она сегодня весьма отличается от того, чем она была вначале и чем она стала в последовательности времен; эти-то разные изменения ее мы и называем эпохами ее”. (Канаев, 1966, с. 64 – 65).

Так понятие о становлении природы, о переменах эпох, об изменении во времени стало главной несущей волной в путанице идей нарождавшегося естествознания. Бюффон оформил свою идею естественной истории Земли: она прошла в своем развитии некую длительную и содержательную историю. Время – содержательно. Стараясь не порывать особенно с религиозной традицией (у него уже после выхода первых томов были крупные неприятности с теологами Сорбонны), Бюффон назвал шесть дней творения шестью эпохами, а седьмой – современностью. День надо понимать как эпоху со своей особенной физиономией. Вид поверхности Земли в один день не похож на другой. Оставаясь целостной, планета меняется. Бюффон прикинул, что от события отрыва ее от Солнца до остывания и формирования поверхности прошло 37 206 лет, а затем Земля поступила в распоряжение живой природы. Сколько же прошло лет с тех пор? “Единственным средством является разделение на несколько частей этих длительных периодов времени, сравнив умственным взором длительность каждой из этих частей с большими результатами их и особенно с конструкциями природы, представить себе число веков, которые потребовались, чтобы произвести всех тех раковинных животных, которыми наполнена Земля; затем еще большее число веков, которые протекли, чтобы перенести и отложить все эти раковины и их обломки; наконец, число последующих веков, необходимых для окаменения и высушивания этих материй, – и после этого почувствуют, что эта огромная длительность в 75 000 лет, которую я вычислил для времени от образования Земли до ее нынешнего состояния, еще не достаточно большая для великих произведений природы, строение которых показывает нам, что они могли быть сделаны лишь в медленной последовательности регулярных и постоянных движений”. (Канаев, 1966, с. 71). Значит, всего от начала образования Земли до современности чуть более ста тысяч лет. Так цифра названа и стала известна во всей Европе, (несмотря на неудовольствие клерикалов), поскольку “Естественная история” с 1749 года переводилась на большинство европейских языков. Тем самым Бюффон и привил образованному обществу само понятие о новом виде движения, которое может состоять не только из разнообразных перемещений массивных тел относительно друг друга, а о более сложных видах движения, которые не раскладываются на траектории, а представляют собой какой-то аналог человеческой жизни с ее рождением, ростом, взрослением и развитием – прохождение, течение времени.

Так появилось впервые новое понятие – геологическое время, которое так же как и астрономическое, например, измерялось в годах, но имело важное отличие – направление, однонаправленность из прошлого в будущее. И скоро идея о большой длительности истории Земли с ее сложными видами движения становится уже привычной.

Не без влияния Бюффона петербургский академик Михаил Васильевич Ломоносов выдвинул идею о том, что забытые древние греческие воззрения о большой длительности мира – в 400 000 лет, вероятно, ближе к истине, чем общепринятые библейские. В сочинении “О слоях земных”, вошедшем как прибавление к более обширному труду “Первые основания металлургии или горных дел” (1763), он, как всегда, темпераментно и наступательно воюет с обыденными мнениями: “Итак, напрасно многие думают, что все, как видим, с начала Творцом создано, будто не токмо горы, долы и воды, но и разного рода минералы произошли вместе со всем светом и потому-де не надобно исследовать причин, для чего они внутренними свойствами и положением мест разнятся. Таковы рассуждения весьма вредные приращению всех наук, следовательно, натуральному знанию шара земного, а особливо искусству горного дела, хотя оным умникам и легко быть философами, выуча наизусть три слова: “Бог так сотворил” – и сие дая в ответ вместо всех причин”. (Ломоносов, 1954, с. 575).