Чтение онлайн

Сады в Рейтсе были действительно замечательны. Красота местоположения и забота многочисленных поколений сделали свое дело, и теперь эти сады представляли собой безупречное произведение истинного искусства. Владельцы Рейтса, вместо того чтобы изменять сады, устроенные предыдущими владельцами, насаждали рядом с ними новые сады, соответствующие вкусам своей эпохи и собственному вкусу. В результате английский сад, засаженный розами, и подстриженный голландский сад времен Вильгельма и Марии процветали рядом с итальянским и французским садами.

Однако ноябрь — плохое время, чтобы судить о красоте садов, а Тристраму очень хотелось, чтобы они понравились Заре. Он мечтал, чтобы хоть солнце выглянуло, когда он поведет Зару осматривать их. В одиннадцать часов Зара сошла вниз, и Тристрам, поджидая ее внизу лестницы, видел, как она сходила, и любовался ею. Она понимала, как нужно одеться для данного случая: на ней были короткая шерстяная юбка, каракулевый жакет и шапочка, в руках — большая муфта. Чтобы Зара не заметила, что он любуется ею, Тристрам холодно сказал:

— Сегодня дурная погода, поэтому вы получите неверное представление о садах, на самом же деле летом они чрезвычайно красивы.

— Я в этом не сомневаюсь, — тихо отозвалась Зара, но больше не нашла что сказать, и они молча пошли по двору и, пройдя сводчатые ворота, вышли в сад.

Это был французский сад, разбитый по желанию той прабабушки-француженки, с которой был дружен Людовик XIV. Следы ее влияния, как позднее узнала Зара, чувствовались и повсюду в доме. Французский сад, в котором они находились, являл собой прекрасное зрелище даже в ноябре. Своим общим видом он напоминал сады Версаля, и из него открывалась обширная панорама окрестностей.

— Как красиво! — проговорила Зара, у которой перехватило дыхание от восторга. — И как, должно быть, приятно сознавать, что все ваши предки жили здесь и создали всю эту красоту! Я понимаю, что вы можете очень гордиться делом их рук.

Это была первая длинная речь, которую Тристрам слышал от Зары, и он изумленно взглянул на нее, но, вспомнив решение, к которому пришел в предыдущую ночь, решил не поддаваться очарованию и отозвался безразличным, холодным тоном:

— Да, конечно, могу гордиться, только это не слишком трогает меня, с возрастом становишься циником.

И он стал невозмутимо давать объяснения, рассказывая, когда и кем были посажены сады, каковы они в разные времена года, и так как все это говорилось тоном скучающего хозяина, настроение Зары мало-помалу падало, и ей трудно было выполнить свое намерение относиться к Тристраму мягко и участливо, ответы ее снова стали односложными. Но вот они подошли к оранжерее, и Тристрам представил Заре главного садовника. Здесь ей пришлось восхищаться всем, что она видела, и отведать винограда. Тристрам снова вошел в роль и весело разговаривал и шутил с садовником.

Из оранжереи они по подстриженной аллее дошли до других ворот, которые вели в самую старую часть поместья, и тут Зара увидела итальянский сад. Осматривая сады, Зара мысленно сравнивала их с теми изображениями, которые она видела в «Деревенской жизни», но с трудом узнавала их. Когда же она увидела итальянский цветник, то узнала его мгновенно, и сердце ее сдавило, точно клещами, — она вспомнила о Мирко и о последнем свидании с ним. А Тристрам с удивлением смотрел на нее, не понимая, почему на ее лице вдруг отразилось страдание. Зара даже отшатнулась, как будто увидела какое-то страшное видение. В чем же дело? И злой дух сомнения, все время витавший где-то поблизости, шепнул Тристраму: «Ведь это итальянский сад, и он, вероятно, напомнил ей сады, которые она видела раньше. Возможно тот мужчина, что стоял под ее окном, — итальянец, этого достаточно для такого случая» И вместо того, чтобы растрогаться видом ее страдания, Тристрам почти грубо сказал:

— Этот сад, по-видимому, вызвал у вас дурные воспоминания, поэтому пройдем через него поскорее и отправимся домой.

Губы Зары задрожали, а Тристрам, увидев, что его слова попали в цель, почувствовал злую радость и в то же время еще больше рассердился. Ему хотелось еще как-нибудь уязвить ее — ведь ревность и ангела превращает в дьявола! Они шли быстро, в полном молчании, и страх все более овладевал Зарой: она боялась увидеть Пана, играющего на свирели. Но вот они спустились по каменным ступеням и уже издали Зара действительно увидела статую Пана, стоявшую к ним спиной.

Тогда Зара забыла Тристрама, забыла свою страстную любовь к нему, забыла даже, что она не одна. Перед ее взором ожила маленькая, жалкая фигурка ее брата, освещенная отблеском камина, он указывал пальцем на фигуру Пана и своим детским голоском говорил: «Смотри, Шеризетта, он тоже не похож на других людей, и он тоже играет. Когда я буду с мамой, а ты будешь гулять по этому саду, вспомни обо мне и представь себе, что это я!».

Тристрам, наблюдавший за Зарой, увидел, что лицо ее вдруг побледнело, а в больших темных глазах показались слезы. Как она, должно быть, любила этого человека! И в бешенстве он молча шел рядом с ней, пока они не подошли к самой статуе, стоявшей в центре большой клумбы в форме звезды.

Тут Тристрам вдруг заметил, что свирель Пана отбита и валяется на земле, и с досадой воскликнул:

— Ну вот! Кто это мог сделать?

А Зара, увидев разбитую свирель, жалобно вскрикнула и, опустившись на каменную скамью, зарыдала. Это показалось ей дурным предзнаменованием: раз инструмент Пана уничтожен, значит, и Мирко не будет больше играть.

Тристрам был поражен. Он не знал, что и делать. Какова бы ни была причина ее горя, теперь он почувствовал щемящую жалость — Зара рыдала так горько, как будто сердце ее рвалось на части. А ее терзали угрызения совести: ведь, увлеченная своей любовью, она забыла о своем маленьком брате, который, может быть, в это время был тяжко болен или даже умер. При этой мысли Зара едва не задохнулась от рыданий, и Тристрам, не в силах перенести зрелище такого безутешного горя, с отчаянием воскликнул:

— Зара! Ради Бога, не плачьте так! В чем дело? Может быть, я могу как-нибудь помочь… Зара? — и он подсел к ней, обнял и привлек к себе, полный желания только утешить ее.

Но она вскочила и отбежала в сторону.

— Не трогайте меня, — страстно вскричала она, и в этом движении и восклицании сказалось ее южное происхождение. — Довольно с меня того, что из-за вас, из-за того, что я постоянно думала о вас, я забыла его! Уходите, оставьте меня одну! — и она, как серна, побежала вверх по тропинке и, повернув в аллею, скрылась из вида. Тристрам же как сидел, так и остался сидеть, — он не в состоянии был двинуться с места от изумления.

Когда же способность мыслить возвратилась к нему, он понял, что только что выслушал признание… Значит уже не могло быть и речи о предположениях и подозрениях: Зара сама призналась, что существовал кто-то, кого она должна была любить и кого он заставил ее забыть. И эта последняя мысль внезапно прервала цепь его размышлений. Как понимать ее слова? Он все-таки заставил ее думать о себе? И не этим ли объяснялось загадочное выражение ее лица, которое всегда так притягивало его к себе? Может быть, в ее сердце шла борьба? Но эта утешительная мысль тотчас же перестала радовать его — ведь то обстоятельство, что Зара думает о нем, вовсе не значит, что она его любит.