Чтение онлайн

— Конечно. Я по натуре оптимист. Во всяком случае, когда я чем-то занят и нахожусь среди людей. Но стоит мне уединиться со своими мыслями, я тут же превращаюсь в пессимиста. Глупо, да? И все же давайте не будем терять надежду.

В уста Квентина, главного героя своей пьесы «После грехопадения», Артур Миллер вложил такие слова: «Вот почему я просыпаюсь каждое утро и чувствую себя юным. Да-да, и теперь тоже! Как будто ничего не случилось, как будто я могу снова полюбить жизнь и все начать сначала. Я знаю, что, когда мы встретимся там, в бездне, никакая благодать нас не осенит. Не в саду, где раскрашенные деревья с засахаренными плодами, не в фальшивом Эдеме! Нет, мы встретимся именно в бездне, после грехопадения, после стольких смертей…»

Алексей Яковлевич Каплер лежит на диване. Лицо усталого, больного человека. День душный, сумрачный. На березы, окружающие дачу, падают первые капли дождя. Мы условились поговорить о нем самом, о Светлане, о встрече, которая изменила жизнь этих двух людей. О любви, захлебнувшейся в серой обыденности. Нет ничего печальнее, чем смерть любви, — кажется, так сказал один русский писатель.

Я понимаю, что для него это нелегкий разговор.

— Мы познакомились осенью сорок второго, — начинает он. — Меня с Романом Карменом и Константином Симоновым пригласил на дачу в Зубалово Василий Сталин, брат Светланы, большой весельчак. Он вечно собирал шумные компании из спортсменов, летчиков, киноактеров. Много пил. Ему все было позволено: как же иначе — такой молодой и уже генерал авиации! Его любимым рестораном был «Арагви», там даже во время войны хорошо кормили.

Василий Сталин — натура сложная, противоречивая, с множеством недостатков, но весьма самобытная.

Три раза женат. Первая жена — Галя, подруга детства, вторая — Нинель, дочь маршала Тимошенко, третья — Капитолина Васильева, чемпионка по плаванию. Говорят, все они его обожали…

В Светлане меня поразило необыкновенное сочетание ума и женственности. Ее оценки — людей, советской действительности — всегда были резки и свободны. Но чувствовался в ней некий надлом. «Я как-то прочла роман Кронина «Замок Броуди», — рассказывала она мне, — и подумала, что это обо мне. Я тоже обитаю в неприступной крепости, и за мною постоянно следует чья-то тень».

Стояла страшная зима. За три месяца советская армия потеряла два миллиона бойцов, восемь тысяч танков, пятнадцать тысяч орудий. Во время воздушных налетов даже кремлевские руководители прятались в бомбоубежище. Сталин был недосягаем. Почти не выходил из кабинета, спал не раздеваясь, часами изучал карты; свет у него горел круглые сутки.

Светлана заканчивала среднюю школу. Черчилль, однажды увидевший ее на банкете, отзывается о ней так: «Красивая, ладно скроенная, голубоглазая, рыжие волосы, милая улыбка».

Ее подруга Анита Галлиусси, дочь итальянского коммуниста-эмигранта, добавляет к этому портрету: «Светлана держалась скромно, со спокойным достоинством, никогда не заносилась, не в пример капризной и тщеславной Светлане Молотовой».

В шестнадцать лет она очень одинока. Берет частные уроки английского языка и музыки. Причесывает ее нянька, один генерал — Власик — составляет ее распорядок дня и диктует, с кем дружить.

Атмосфера обожествления ее «папочки» угнетала Светлану. На уроках географии им твердят о местах, увековечивших его имя: пик Сталина на Памире, Сталинград на Волге, ЗИС — завод имени Сталина. На нее эти почести тоже распространяются. В Большом театре дают балет «Светлана», в ГУМе и других магазинах в продаже одеколон «Светлана», хотя отец терпеть не может запаха духов.

«Дела на фронте — хуже некуда, — жалуется Сталин Хопкинсу, советнику Рузвельта, — восторгов, легенд хоть отбавляй!» Летчики именуют себя «сталинскими соколами», кавалеристы — «сталинскими шашками», пехотинцы — «сталинскими винтовками»: народу нужен кумир.

— Светлану я представлял себе совсем иначе, — рассказывает Каплер. — Несмотря на резкость своих суждений, она вела себя скромно и просто. Одевалась в спортивном стиле, вещи пошиты хорошо, но без роскоши. Я обратил внимание на то, что к платью она приколола брошь. Я не удержался и спросил, откуда она, может, чей-то подарок, Светлана ответила: «Осталась от матери». Между нами установилась странная дружба: сорокалетний женатый человек, уже сделавший себе имя в кино (картины по моим сценариям «Ленин в Октябре» и «Ленин в 1918 году» получили государственную премию, хотя, на мой взгляд, главная заслуга в этом принадлежит Борису Щукину, исполнителю главной роли), печатавший статьи в «Правде», — и девочка-школьница.

В день нашего знакомства у нее был грустный вид. Она объяснила почему: сегодня годовщина смерти мамы — Надежды Аллилуевой. О Сталине она упоминала редко: видно, уже тогда отношения были натянутыми. Но с удовольствием вспоминала детство, когда за столом, даже в присутствии важных особ, сидела рядом с папой или гуляла с ним по лесу и спрашивала, как называется этот цветок и эта птица. Он ласково величал ее «хозяйка», «воробушка», учил играть в шахматы. С тех пор Светлана сохранила острое чувство природы, она с радостью собирала грибы, чернику, обожала море.

Когда мать покончила с собой, ей было шесть лет, и, разумеется, об обстоятельствах этой смерти она ничего не знала. Сколько она себя помнила, ей недоставало материнского тепла, участия, потому что Надежда Аллилуева и при жизни не очень-то баловала детей, почти никогда не позволяла себе похвалить их, приласкать. Особенно строга была с Василием.

Да у нее и не было времени на детей. Вот что она пишет подруге: «Все время что-то делаю для Иосифа, разыскиваю в комиссариате какие-нибудь документы, достаю книги в библиотеке, вожусь на кухне. А его ждешь-ждешь и не знаешь, когда он вернется».

Каплер вспоминает:

— В Зубалово мы танцевали под пластинки — чаще всего это был американский джаз, — говорили о кино, о литературе. Как-то раз с Константином Симоновым затеяли сражение на снегу перед домом. Все было зыбким, непрочным, и нам хотелось повеселиться — быть может, напоследок.

Светлана рассказывала об учебе, о том, как проводит дни, но чаще слушала меня — затаив дыхание. Должно быть, я был для нее посланец из другого мира, мудрый, зрелый — знаете, как такие вещи прельщают в ранней юности!

За нею по пятам следовал охранник Михаил Никитич, с ним я тоже познакомился: Светлана в лес — он за ней, она кататься на лыжах (Света была хорошей лыжницей) — он за нею вниз с горы, она в театр — и он скрепя сердце усаживался в кресло, причем, как правило, засыпал. Больше всего ненавидел консерваторию. «О-о, опять на пилку дров!» — отзывался он о симфонических концертах.

Если Светлане требовалось поговорить с кем-то с глазу на глаз, он давал ей небольшое послабление — уходил в соседнюю комнату, но дверь должна была оставаться открытой. Светлана пыталась протестовать, но безрезультатно, ведь ей было столько, сколько сейчас ее дочери Кате.