Чтение онлайн

Мы еще немного поговорили, потом я посоветовала ему прилечь: у него был такой усталый вид. Напоила его отваром ромашки, и он уснул, но поднялся чуть свет, чтобы к восьми быть уже в палаццо Венеция.

А на следующий день дом окружили человек триста солдат во главе с полковником. Были даже танки и орудия.

Я вышла покормить кур: кроме меня, в доме никого не осталось. Смотрю — навстречу мне офицер. «Это дом Муссолини?» — спрашивает. Я говорю: «Да, его». А он мне: «Знаете, вчера по радио передали, что его поймали в Милане с полным чемоданом мехов и драгоценностей». «Да ну? — говорю я. — Надо же, всех перехитрил!» Он вошел, огляделся: «А ничего вилла!» Я говорю: «Никакая это не вилла, это наш деревенский дом». Тут офицер заметил бюст моего покойного сына Бруно. «А ведь я его знаю, отличный парень! Мы с ним в начальной школе вместе учились. А вы с ним знакомы?» «Да, — говорю, — была знакома, это мой сын». Он как-то смутился, подошел ко мне поближе: «Нас не предупредили, что вы здесь. Я, пожалуй, пойду скажу полковнику, а то он тоже ничего не знает».

Они поставили у дверей охрану, чтобы никто меня не тронул, и вообще обращались со мной уважительно. А еще через день ко мне с черного хода пробрался паренек и говорит: «Я знаю, где сейчас находится ваш муж. Правда-правда, он в казарме карабинеров».

Вскоре я получила письмо от принцессы Мафальды. Она сообщала, что Бенито жив, просила не волноваться».

Старая, всеми почитаемая синьора Муссолини каждый день, до самой смерти, носила свежие цветы на тихое сельское кладбище в Предаппьо и, должно быть, вспоминала, как он сказал ей однажды: «Настанет день, и мы с тобою будем лежать вот здесь, рядом с Бруно и нашими стариками». Так оно и вышло.

Он точно такой, как в кино: рост метр шестьдесят, на носу круглые очки в черепаховой оправе, рыжеватые, редеющие волосы, маленькие руки, свитер в клетку гармонирует с носками, весь облик свидетельствует о неуравновешенной психике от природы застенчивого и пугливого человека, вынужденного часто обращаться к психоаналитику.

Красавцем его не назовешь, но ведь и Дастин Хофман красотой не блещет.

Аллен Стюарт Кёнигсберг родился в Нью-Йорке в 1935 году. Он вырос в еврейской семье, чтившей заветы Моисея и пророков, но, несмотря на строгое религиозное воспитание, священную Тору так ни разу и не открыл. Почему? У них в доме книг вообще не было.

Он, посмеиваясь, рассказывает историю своей семьи.

— Вам нравятся мои золотые часы? Я ими очень дорожу: они придают мне вид респектабельного англичанина. Мне их продал мой дед на смертном одре. Так, ничем не примечательная личность. Во время его похорон водитель катафалка забылся и погнал на третьей скорости, чтоб не отстать от других машин…

Мама чем-то напоминала Граучо Маркса. Не думайте, я не шучу. Жалованья отца нам не хватало. Она подрабатывала в цветочной лавке. Очень милая женщина, такая всегда серьезная. А отец вылитый Фернандель.

Мои родители принадлежали к отжившему миру, они ведь из Бруклина. Там все были такие: практичные, строгие, ярые противники разводов. Все их духовные ценности — это Бог и ковровая дорожка.

Полагаю, у родителей Аллена были и другие ценности, но профессиональный комик не может себе позволить сантиментов.

— Помню, мать мне в детстве говорила: «Если к тебе подойдет незнакомый человек, угостит конфетами и предложит покатать на машине — не отказывайся».

Отца уволили с работы: заменили машиной, выполнявшей ту же самую работу, но гораздо лучше. И что самое грустное: мать сразу кинулась покупать такую машину для дома.

Аллен провел детство в бедняцком квартале; отец с матерью ни разу не сводили его в театр, на концерт или в музей. У них были дела поважнее. Он бывал счастлив, когда болел, мог оставаться в постели и слушать по радио про похождения Супермена.

Правда, в синагогу он ходил, и время от времени ему удавалось стянуть доллар-другой из пожертвований на создание еврейского государства в Палестине. На эти деньги он покупал комиксы и ходил в кино.

В шестнадцать лет довольно нерадивый студент Аллен Стюарт Кенигсберг решил сменить имя на Вуди Аллена. Высоких идеалов у него не было. Он любил баскетбол, легкую атлетику, упивался приключениями Мандрейка, Флэша Гордона и одного знаменитого бейсболиста, в чью честь он назовет своего сына Сэтчелом.

Неожиданно он открыл в себе призвание юмориста, по его словам, «некий дар, не поддающийся определению». Послал в газеты несколько острот, их напечатали, и Аллен получил свой первый гонорар. Так начинается его карьера гэгмена (человека, придумывающего остроты), телесценариста, конферансье в ночных клубах; так он прокладывает себе дорогу на экран, к премии «Оскар», к обложке журнала «Ньюсуик», в котором его именуют просто — «гений».

— Меня нередко спрашивают, хочу ли я обессмертить себя своими творениями. Конечно, хочу, и достичь этого очень легко: я просто не собираюсь умирать.

А еще он хотел бы стать мастером международного класса по гольфу, теннисистом, как Джон Макенрой, и концертирующим пианистом, как Джон Льюис. Но ему не повезло: он стал киношником.

Начало было, как всегда, нелегким: он выступал в третьесортных кабаре с труппой комедиантов. При этом публика состояла почти сплошь из пожилых евреев, поэтому надо было по ходу дела переводить свои остроты на идиш.

— Трудная, доложу вам, задача смешить добропорядочных обывателей, — говорит Вуди Аллен.

Потом «Нью-Йоркер» опубликовал его рассказы, вышло собрание его анекдотов, пластинки, интермедии для бродвейских театров, иллюстрированная история его жизни — словом, деньги потекли рекой.

— Я люблю играть, но не настолько, чтобы ограничиться актерской профессией. Люблю писать, но не так, чтоб больше ничего не делать. Люблю аплодисменты, но живу не только ради них. Люблю деньги, но они у меня есть.

Он знаменит, богат и не скрывает этого. Роскошный аттик на Парк-авеню, севрский фарфор, подлинники Пикассо, «роллс-ройс» у подъезда…

— Я выбрал цвет слоновой кости, — говорит он. — У людей я почему-то неизменно ассоциируюсь с Гринвич-Виллидж и с бродягами в драных свитерах. Так вот, это совершенно не мой тип. Я никогда таким не был. Никогда. Я всю жизнь прожил на Манхэттене, питался только в первоклассных ресторанах и покупал только лучшие автомобили. Однако же шофер всегда высаживает меня, не доезжая до того места, куда я направляюсь: на владельца такой роскошной машины начинают глазеть, а меня это раздражает.