Чтение онлайн

— Воспоминания — по-моему, это немало, — здоровье, а главное — чувство юмора.

— Но у вас есть о чем жалеть?

— Нет, я хорошо прожила, и, доведись мне родиться снова, я бы ничего не изменила.

— Что бы вы посоветовали девушке, которая только-только начинает жить?

— Искать любовь — везде и всегда.

— Что, по-вашему, главное в женщине?

— Быть привлекательной в молодости и не ныть, когда стареешь.

— А в мужчине?

— Его инструмент для наслаждения.

— Вы знаете, в чем смысл жизни?

— Не люблю мудрствований: про себя никто ничего не знает. Надо уметь радоваться каждому дню — вот и все.

В Париже, в доме на холме, жил некто Поль Леото в окружении сорока котов и пятнадцати собак. Он был женоненавистником и запечатлел это в своем дневнике. Мать бросила его, когда ему было три дня от роду, возможно, потому он всех женщин считал шлюхами. Многие страницы дневника посвящены его связи с мадам Гайзак или с «Пантерой», как он ее называл.

Леото фиксировал все их разговоры. «Во время нашей первой встречи я велел ей показать мне грудь. Она тут же исполнила мое желание. А потом сама спросила: «А не хотите ли посмотреть еще кое-что?» Я сорвал прикрывавшую ее простыню и увидел прекрасное обнаженное тело — ни грамма жира, как у юной девушки. Так и хотелось осыпать его поцелуями».

В другом месте своего дневника Леото утверждает: «Все эти любовные истории так однообразны и утомительны. Мне не надо иного счастья, как сидеть вечерами дома с четвероногими друзьями, с моими книгами и вот этими листами бумаги. Только в них я нахожу истинную ценность жизни».

Влияние эротики ощущается во всех сферах парижского бытия, начиная от кухни и кончая газетами. Диетолог Брийя-Саварен советует мужчинам почаще есть рыбу — по примеру дервишей, которые остаются совершенно равнодушны к одалискам, покуда едят баранину, но стоит им утолить голод рыбой, тут уж одалискам никакого покоя нет.

Или возьмем загадочные, полные эвфемизмов газетные объявления начала века: «Японские гравюры на любой вкус», «Дамское белье. Разрешаются примерки», «Мисс XXX дает уроки английского языка. Весьма требовательна».

Даже Флобер в угоду вкусам публики писал: «Как много потерял тот, кто ни разу не просыпался в чужой постели рядом с незнакомкой, которую никогда больше не увидит, кто на рассвете не выходил крадучись из борделя, чувствуя такое отвращение к жизни, что впору броситься с моста вниз головой».

«Женщина, — пишет Бальзак, — тончайший инструмент для наслаждения». Ренуар и Тулуз-Лотрек, посещавшие сомнительные пансионы на улице Мулен, и натурщиц себе подбирали из числа их обитательниц. Одна из них как-то заявила: «Я придерживаюсь строгих правил — не хожу ни в кафе, ни на танцы, ни на свидания. Вообще нигде не бываю, кроме своего борделя».

Тулуз-Лотрек никогда не изображает этих женщин в одиночестве: вокруг них как бы витает дух смерти. На заданный ему вопрос: «Отчего у ваших моделей такие ужасные лица?» — он ответил: «Оттого что таковы они и в жизни».

Ренуар же, напротив, приукрашает свои портреты. Женщины на его полотнах свежие, румяные, пышные, как бы пронизанные светом. А вот в танцовщицах Дега ощущается усталость.

Или возьмем, к примеру, старые порнографические альбомы. Эти ню возлежат на индийских шалях на фоне бархатных портьер и бронзовых ваз, округлые формы непременно прикрывает прозрачная вуаль, а вот те же самые тела на берегу озера, в свежескошенном сене или в фотостудии, где, несмотря на огромные печи, вид у натурщиц какой-то скованный, неестественный, точно они зябнут, и призывные позы вызывают не вожделение, а жалость.

Париж поставляет «персонал» во многие бордели мира. Некий знаток этого вопроса утверждает, что, начиная от Кубы до Гонконга, нет ни одного дома терпимости, где не нашлось бы парижанки. И наоборот, во французских борделях обязательно есть хоть по одной негритянке и еврейке. Объяснение этому факту следует искать в колониальных устремлениях Франции и «деле Дрейфуса». Подобно тому как итальянские публичные дома не обходятся без жительниц Болоньи или Феррары.

У итальянцев, пожалуй, в этой сфере есть приоритет. Еще в пятнадцатом веке, на Сицилии, ввиду повышенного спроса принц Альфонсо Арагонский высочайше дозволил открыть «дом для удовлетворения гнусной похоти» (определение принадлежит социалисту Феличе Каваллони). С тех самых пор обязательно находятся люди, объявляющие бордель «средством социальной защиты». Однако же тут надо учитывать и нравы, обычаи. Супружеские отношения всегда были у нас чересчур целомудренны и скучны. Вспомните безутешного героя «Гепарда» у Томази ди Лампедузы: «Я пока что мужчина в самом соку, так может ли меня взволновать женщина, которая перед каждым объятием крестится, а в самый ответственный момент беспрестанно повторяет «О Святая Дева Мария!». Когда мы поженились, ей было шестнадцать, и я еще мог не обращать на это внимания, но теперь… Она мне родила семерых детей, семерых, а я в жизни не видел ее пупка. Разве это по-людски?»

Упомянутому институту посвятил свою книгу, вызвавшую скандальный судебный процесс, писатель Умберто Нотари. Он озаглавил ее «Те женщины», имея в виду под «теми» других, честных женщин. Героиня книги носит кличку «Бляшка», что на жаргоне обозначает жетоны, выдаваемые проституткам хозяйкой борделя за каждого обслуженного клиента. У подружек героини прозвища более возвышенные: «Кора, одетая как епископ на мессе», «Манон — ни дать ни взять жена дожа», «Тоска — настоящая валькирия».

«Нет ни одного мало-мальски уважаемого итальянского города, — заявляет лишенный предрассудков автор (кстати, суд не удовлетворил предъявленного ему иска в преступлении против нравственности и оправдал писателя), — где наряду с префектурой, пожарной командой и ломбардом не было бы оборудованного по всем правилам гигиены и укомплектованного высококвалифицированным персоналом дома терпимости».

Но в один прекрасный день все подобные заведения были закрыты, и знаменитый Индро Монтанелли написал по этому случаю эпитафию «Прощай, Ванда!». А Эннио Флайяно выразил свою скорбь в следующих немудреных строчках:

Публичные женщины, которых так любил Мопассан (и было за что!), уступили место более современным call girls и автомобильным проституткам, а на смену домам свиданий пришли гостиницы. В одном из уцелевших борделей Невады я как-то увидел на стене такую грустную сентенцию: «Прежде воздух был чистым, а секс грязным, теперь все наоборот».

По выражению редактора сатирического журнала «Панч» Мэлколма Магериджа, «секс в Америке стал чем-то вроде наваждения»: его превозносят, демонстрируют на экране, сегодня царит один секс-символ, скажем Джин Харлоу, завтра — Мэрилин Монро. Если же по каким-либо причинам (отсутствие подходящего типа, переменчивые вкусы) пропагандировать идеал целиком становится невыгодно, тогда рекламируют грудь Джейн Рассел, фигуру Мэри Мак-Дональд или ноги Эйнджи Дикинсон.

Даже в детских комиксах нередко фигурируют девушки с вызывающими бедрами и мощной грудью, не говоря уже о книжно-журнальной продукции для взрослых. К примеру, авторам детективов теперь, видно, недостаточно хорошо закрученной интриги, чтобы держать читателя в напряжении. Они вынуждены приспосабливаться к требованиям аудитории, поэтому герой-супермен Микки Спилейна по ходу расследования преступлений отдает должное также виски и постели.

Католики, протестанты и атеисты пытаются по мере сил защищать мораль и приличия, но, похоже, без особого успеха. Порнография, извращения, садизм, о которых прежде и упоминать-то считалось недозволенным, уже не числятся среди пороков и принимают все более изощренные формы. Леди Чаттерлей выглядит скромной гимназисткой в сравнении с нынешними героинями.