Чтение онлайн

Но сердечные раны Яйцебитова так и не затянулись, и он вскоре умер, не успев зажить. А жены Канальевича как похоронили мужа, так и ходят ежедневно на Ваганьковское кладбище. И даже установили очередность посещений. Детей приводят, сидят и закусывают. А дети своих детей приводить станут. И очередь порой к Яйцебитову выстраивается, словно к какому-нибудь стоматологу. А если бы Каналья Идеалович женился только один раз или вообще не женился, ничего бы такого не было.

В ГЛАЗАХ ЕГО СТОЯЛИ СЛЕЗЫ, ГОТОВЫЕ ПРОЛИТЬСЯ ЧЕРЕЗ КРАЙ

Вот пойми человека с первого взгляда, обнаружь его! Это он тебя обнаруживает и понимает, а ты стоишь кретин кретином. Стоишь, бывает, в очереди (да что там бывает, постоянно стоишь!), а какая-нибудь Жозефина Душегубцева поворачивается и смотрит на тебя, смотрит... И все больше в ту область, где печень расположена. Как будто я Прометей прикованный, а она орел.

– Чего, - спрашиваю, - смотрите?..

А она говорит, что вовсе не смотрит, что и смотреть-то ей не на что, что морда, мол, у меня...

– Чего, - интересуюсь, - врете? Неужели не надоело?..

И опять не признается, а смотреть смотрит; поворачивается и стрижет печень глазами.

И в конце концов не выдержал я, бросил очередь и побежал на автобусную остановку. Согласен, что у меня морда, что никакого интереса я не представляю. Но зачем, спрашивается, смотреть? Полное непонимание. Попросила бы кусочек печени, и я бы дал: мне печени для людей не жалко!

Итак, бегу я на остановку, а ее уже нет, потому как знакомую улицу перекопали для рытья, копанья и укладки новых труб. Остановки нет, а люди между тем толпятся на углу, мечтая поскорее попасть домой и хорошенько подготовиться к следующему рабочему дню. Автобусы, естественно, идут мимо, не останавливаясь, а один вдруг тормозит и забирает всех желающих. И делает это не из корысти, а из жалости, которой раньше так славился наш национальный характер. И тут некий Взбешенец Скудоумьев (рядом со мною сел) начинает возмущаться тем, что шофер остановил свой общественный транспорт в неположенном месте.

– Лучше бы его оштрафовали!
– говорит.

– А как бы вы уехали?
– спрашиваю.

– А это уж мое дело!
– отвечает.

– Но он же нас пожалел!
– говорю.

– А мы в его жалости не нуждаемся!..

Вот и пойми человека. С грустью выхожу из автобуса и становлюсь в очередную очередь. И в очереди незнакомая (или уже знакомая) Варвара Рубель-Забирайло поворачивается и начинает смотреть голодным взглядом на мою печенку...

– Давай знакомиться, - возмущенно говорю я, - Василий Скобкин!

– Наталья Засранец-Пиитетова, - отвечает женщина.
– Но в очередях я не знакомлюсь!

– А вас как величать?
– интересуюсь я у позади стоящей пожирательницы моих внутренностей.

– Матильда Стервозадова!

– А вас?..

– Альбинос Альбиносович!

– Мавритан Хамовитов!

– Психоз Вандалеевич Вопян!

– Хватит меня разыгрывать!
– кричу.
– Такой сочетаемости не бывает!!!

– А вот и бывает, а вот и бывает! У нас все бывает, не при первобытно-общительном строе живем.

ЕСЛИ ДУШЕ ВАШЕЙ ЧТО-НИБУДЬ НЕ НРАВИТСЯ - ПОВИНУЙТЕСЬ ЕЙ

И куда бы я ни бросил взгляд, всюду меня поджидают стереотипы: стоят и сучат ногами. Если это курица, то обязательно рябая, и при этом несет исключительно золотые яйца. Если это Маша, то она неминуемо приходит в гости и всюду чувствует себя как дома. А если три несчастных Медведя забудут, что они звери, то Маша тут же начнет кататься по полу и потеть, требуя особого обхождения.

Если это простой во всех отношениях человек, то он меня просто начинает ненавидеть: как толстый ненавидит тонкого, тонкий толстого, кареглазый голубоглазого, а голубоглазый красноглазого. И все, абсолютно все становятся прокурорами и судьями.

– Хорошенько посмотрите на этого толстого (тонкого) негодяя, - говорят прокуроры, - и осудите его.

– Разве можно, - восклицают судьи, - поверить преступнику с голубыми (карими и зелеными) глазами?

– Он у нас попляшет, этот красноглазый урод (красавчик), перешептываются присяжные заседатели.

Но все пустяки, не это главное. Главное, чтобы не было войны, а были: сапоги всмятку, мирный атом, счастливое детство, крепкий быт, чистое небо, достойная старость, будни и праздники, Белка и Стрелка, дружба народов, родимые пятна, фамильная гордость, эх, дороги, бескрайние просторы, хлеб и масло, разоружение и вооружение и т.д. и т.п.

Да, куда бы я ни бросил взгляд, всюду меня поджидают чудовища... Возьму копье, взлечу на коня и поскачу на войну со стереотипами. И если я, с Божией помощью, выйду победителем из этой схватки, то, может быть, три Медведя залижут раны и будут счастливо жить, как жили до вторжения Маши.

В СМУТНОЕ ВРЕМЯ КОЛЕБАНИЙ ИЛИ ПЕРЕХОДА ВСЕГДА И ВЕЗДЕ ПОЯВЛЯЮТСЯ

РАЗНЫЕ ЛЮДИШКИ

Пригласили однажды плебея Стервотрясова римский водопровод чинить. И не какие-нибудь вшивые патриции пригласили, а самый главный начальник. Естественно, плебей ничего не починил, а только вызвал у Нерона приступ беззакония.

– Пошел вон, - закричал Нерон, - я тебя увольняю!..

– Как бы не так, - надменно ответил Стервотрясов, показывая Нерону сладкую фигу, - за моей спиной весь плебейский профсоюз стоит во главе с товарищем Колизеевым.

Понял Нерон, что делать нечего, и пошел поджигать Рим. С горя пошел, со страху перед профсоюзами. Со страху ведь еще не то сотворишь, а с горя и подавно... А Стервотрясов выбился в профсоюзные лидеры, и чинить водопровод ему не пришлось. Он даже Рим отстраивать не стал, а купил себе виллу на побережье, где устраивает оргии с товарищами по профсоюзу. А вот если бы Нерон утопил Стервотрясова в водопроводе, то и не было бы знаменитого пожара. Так что не распространяйтесь более об узурпаторах, а заблаговременно вступайте в Профессиональный союз плебеев, чтобы он мог защитить вас от цезаропапизма и прочих форм произвола.

ЕМУ ПРИШЛО В ГОЛОВУ, ЧТО ОЖИДАНИЕ - ВСЕГО ЛИШЬ ОДНО ИЗ ПРОЯВЛЕНИЙ

ВЕЧНОСТИ

Чего я жду, чего я всю жизнь жду? Наверное, лучшей жизни. Но ведь не для себя одного жду! Ждал бы для себя, может, и получил бы. Умел бы жалеть только себя... Но мне и других жалко, всех тех, чьи родословные вензелями не украшены. У них нет того же, что и у меня, - возможности жить. И этой возможности не было с самого рождения.

Вырос я в коммунальной квартире, где соседка Мегерник по прозвищу Конь однажды наступила мне на губу. Еще хорошо, что она меня не раздавила, как таракана. Черного таракана с белыми внутренностями. Я их отлично помню, тараканов, я с ними до сих пор сражаюсь. И соседку помню, так как постоянно играл на общей кухне то с перышком голубиным, то со стручком акации. Других игрушек не было. И вот Конь, стоило маме отвернуться, вливала в наш суп мочу, которую держала в банке зеленого цвета. И другой соседке, тете Еве, тоже вливала. Тетя Ева в отместку что-то бросала в ее суп. А дядя Миша плевал во все кастрюли. Короче, все вливали, бросали и плевали, и только мама моя ничем таким не занималась. Так что у меня дурная наследственность: ни влить, ни бросить, ни плюнуть не могу, а все жду, что люди станут лучше. Я уже целую вечность жду, кроме всего прочего. А иногда ничего не жду, предоставляя это занятие жене и лучшему другу Синокроту. Они еще ждут, что меня наконец издадут и я повезу их в столичный ресторан, а там закажу красной икры. Имеют люди право попробовать раз в жизни жареных ананасов? Я бы заказал, но кто меня пустит в ресторан без денег? И главное, кто меня, выросшего на поле коммунальной брани, издавать станет?

Вот мы сидим втроем, пьем азербайджанский чай, и тут раздается стук в дверь.

– Это за тобой, - шепчет жена, почему-то бледнея и прикусывая нижнюю губу. У нее очень красивая нижняя губа, и вообще она очень красивая Но боится, ужасно боится, когда звонят или стучат.

– Это редактор из Penguin Books!
– уверяет Синокрот, блестя очками. Твои рассказы давно уже пора напечатать!

– Пошевеливайся, Скобкин!
– кричит из-за двери почтальон.
– Мне некогда! Распишись, твою мать, и получи назад бандероль со своей рафинированной писаниной! Попробуй, голубчик, еще что-нибудь написать, и я с тобой иначе поговорю!..