Чтение онлайн

Тогда она решила, что Синокрот вполне еще может стать монахиней, если научится отсекать свою волю и носить апостольник, а у меня путь другой.

— Поскольку ты писатель, — сказала Матушка, сморщив нос, — займешься летописью монастыря. Ты должен хорошо знать, как летописи пишутся, раз уж позволяешь себе заниматься подобной ерундой. Но учти: с этим послушанием не справишься, отправлю в Сибирь к епископу Гурию. У него не только писать, но и дышать не каждому позволяется.

Пока игуменья загибала пальцы, перечисляя все наши обязанности, я старался не слишком отчаиваться.

«Все будет хорошо, все будет просто отлично», — уверял я сам себя.

— Снявши волосы, по голове не плачут, — между тем закончила Матушка очередную пословицу и подняла руку для благословения. — Я дважды не повторяю.

Думал я, что в Сибири люди без меня как-то живут. Живут себе без всякого предположения о моем возможном и внезапном прибытии. А ведь заявит Матушка властям отдельно взятого государства, что некий Скобкин, не имея паспорта, вторгся на территорию отдельно взятого монастыря, и всё. Примчится полиция, отвезет меня в аэропорт, загрузит в багажный отсек самолета, направляющегося в Сибирь. И на руках моих будут наручники, так что никуда я не денусь. Полечу в Сибирь, блюя от страха перед епископом Гурием.

— Здравствуй, Сибирь! — скажу я, выползая на сорокаградусный мороз в сандалиях и в T-shirt. — He скучала без меня?..

И больше я ничего сказать не успею, потому что повлекут меня к епископу Гурию, который живо зашьет мне рот суровой нитью, а шов для верности заклеит лейкопластырем. И стану я дышать через нос, хотя и очень трудно у меня это получается. И не выдаст мне епископ Гурий никакой одежды, поскольку не захочет впасть в грех расточительства. А если замерзну я и околею, то скажет епископ: «Бог дал, Бог и взял». И еще скажет неумолимый епископ Гурий, что не станет он меня, постороннего голодранца, отпевать. Так что придется мне вставать из гроба и просить милостыню на собственные похороны. Мыча просить или скуля, потому как рот мой будет зашит и заклеен, ноздри вырваны, а глаза выколоты. И выбитые зубы будут перекатываться у меня во рту, как морские камешки у юного Демосфена.

Хорошо было Демосфену на морском берегу, хорошо было каракатице, прячущейся в своей раковине, а мне каково? Каково человеку, когда его пугают? Когда ему угрожают ссылкой в Сибирь? Когда его не любят не за что-то определенное, а просто так. На всякий случай.

Где найти слова, когда они потеряны? Где их взять?.. И где найти себя, потерянного окончательно и бесповоротно? Где себя взять?..

Люди живут, конечно, где и как угодно, но между «где» и «как» огромная разница. «Как» — это образ жизни, это кому как нравится жить, а «где» — это уже совсем другое.

«Где, — часто спрашивали меня, — ты, друг, живешь?»

И если жить я (где следует) не умел, то и дела со мной иметь было незачем. Так и уехал я, не научившись жить в одном месте, в другое место, прихватив с собой Синокрота, о чем теперь сильно жалею.

Опыт предполагает обретение, а я все потерял. И не с кем мне поговорить на кладбище, кроме усопших, но они молчат. Молчит раба Божия Вера (1917-1995), раба Божия Надежда (1933-1995), раба Божия Любовь (1945-1995). И я молчу, растеряв слова. А что я без слов? Без слов я ничто, потому что человек Слова. Я, недостойный Божий раб Василий (1949-?), человек Господа Иисуса Христа. Но что мне сказать Богу, если я чувствую Его иначе, чем Матушка Препедигна, понимаю иначе, чем старец Нил? Позавчера, в пятницу, я съел куриное яйцо, оставленное кем-то на могилке, а сегодня меня не допустили к причастию.

— Ты неисправимый грешник, — сказал честный отче Нил, — и геенна тебе обеспечена.

А я ведь никого пока не убил, не замучил, но вот должен гореть в геенне, потому что съел яйцо. И нет мне прощения, поскольку Нил прощать меня не хочет.

И архиерей Моисей прощать меня не хочет, потому как запретил мне писать, а я вот пишу.

И отец Савва, узнав, что я умею читать, меня простить не может, уверенный в том, что от книг в его покоях заводятся клопы.

И все они готовы поставить на мне или надо мной крест, чтобы я уже из могилы писал свою докладную записку человечеству. Свою докладную записку о жизни на кладбище.

Когда нужно повествовать, возникают трудности. И возникают они от нежелания знать, чего знать не хочется. Ведь как упоительно было бы не знать ни отдельно взятого монастыря, ни Матушки Препедигны, ни сестер, ни недобрых иереев. Не иметь, как говорится, представления!.. А вот Синокрот считал, что надо потерпеть. И больше семи месяцев не снимал апостольника и железных сапог. Определили Синокрота послушницей, а это значит, что день-деньской он должен был нести разнообразные послушания.

— Надо делать так, — учила его Матушка.

От ТАКих дел у моего Синокрота запали глаза и дрожали руки.

— Потерпеть надо, — вздыхал он и больно бил себя по губам указательным пальцем.

— Вот скажу Матушке, что вы шепчетесь, — злорадно скрипела всякий раз сестра Вулканида, вырастая буквально из-под земли.

Сестра Вулканида шантажировала нас с первого дня появления в монастыре. Да что там дня! С первой секунды нашего появления на свет.

И другие сестры шантажировали. А если не шантажировали, то корчили рожи. А если не корчили рож, то лезли драться. Одна бывшая графиня меня прямо в церкви палкой побила.

— Стоит, вражья сила, и блестит очечками, — сказала она, побивая меня палкой.

А я, надо признаться, не люблю, когда меня палками бьют.

— Разве можно, — спросил я у архиерея Моисея, — кого-нибудь ударять без причины палкой во время чтения Евангелия?..

— Можно, — ответил архиерей, — у нас церковь не фарисейская.

И рассказал, как в дни его молодости одна прихожанка во время службы отдала Богу душу. И преставилась она потому, что увидела забредшего в храм католика, перекрестившегося не по-православному. Но поскольку Православная Церковь не фарисейская, то литургию служить сразу же прекратили и, разделившись на два лагеря, принялись спорить. Один лагерь утверждал, что надо вызвать врача, а другой требовал послать за полицией, хотя обе стороны сошлись во мнении, что главное разобраться с католиком.

— Так что с католиком стало? — взволнованно поинтересовался я.

— Типикон тебе на язык! — промычал архиерей Моисей и, отшвырнув меня, как скрижали, убежал на трапезу. А я поплелся к себе на кладбище, переваривая торжество Православия.

Я помнил о предупреждении Матушки не общаться с сестрами. Помнил и о предупреждении не высовываться с кладбища. Я и старался не высовываться, во всяком случае, до тех пор, пока Матушка не выезжала из монастыря по своим делам. А выезжала Матушка часто, имея для этих целей целый автомобильный парк. Shopping она совершала на «кадиллаке», в гости к единоверцам и сродственникам ездила на «мерседесе», а для всего прочего использовала «роллc-ройс» и БМВ с бронированными стеклами.

Уезжала она, следовательно, из монастыря, а я отправлялся на поиски Синокрота. А так как Синокрот был недолгое время послушницей, то мало-помалу стал различать я сестер, среди которых он суетился. Каждой сестре были даны свои послушания и полномочия.

Сестра Иродиада, например, отвечала за кастрацию всех монастырских животных, включая ежей. Только цепных псов она не трогала, поскольку овчарками занималась сама Матушка: спускала с цепи и на цепь сажала.

Другая сестра, Мавра, держала ответ за контакты с иноверцами, а это означало, что в ее обязанности входило минирование подъездных и подходных путей к монастырю. И сколько иезуитов, францисканцев и босоногих кармелитов полегло на минных полях, сколько обезображенных трупов нашло последний приют в братской могиле, знали только Мавра, Матушка и Господь Бог.