Чтение онлайн

Я немного пожила с этим чувством, потом еще раз позвонила в опеку, за дополнительными подробностями, и в детдом, за дополнительными подробностями. В итоге я забрала Сашу сразу после того, как получила заключение о возможности быть опекуном. Потом, конечно же, выяснилось, что предоставленная мне информация была не слишком правдивой. Например, в детдоме сказали, что Саша почти отличница, – не упомянув при этом, что учится она в коррекционной школе. Сказали, что она мечтает о семье и необыкновенно воодушевилась, узнав о том, что ею кто-то интересуется, – хотя ничего такого не было и в помине, Саша привыкла к детдому и идея жизни в неведомой новой семье ее очень напрягала. Сказали, что Саша все знает о своем заболевании и привыкла самостоятельно делать все нужные процедуры, – какое там! Но в чем-то детдом напугал меня зря: говорили, что у Саши трудный характер, она холодная и властная, взрослых не уважает, малышей гнобит. К счастью, и это оказалось преувеличением.

Я воображала, будто беру одаренную художницу, почти отличницу, холодную и властную; с инвалидностью, но на самообслуживании. Дома Саша расслабилась и стала ласковой; ну да, она не ангел и по-прежнему больше всего любит «поспать, пожрать и подраться», но при этом она вполне адекватна и по мере сил соблюдает здешние правила. Самообслуживание по части инвалидности – нет, это только в перспективе. Особых творческих задатков у Сашки тоже не наблюдается, ей не хватает фантазии и она не умеет придумывать, но при наличии четких инструкций неплохо справляется даже с заумными конструкторами. Что до школьной успеваемости – это просто мрак; к провалам в знаниях добавляется еще и ненависть к самому процессу обучения. Зато отношения у нас практически безоблачные, и к нашей семье Саша очень привязалась.

В общем, я взяла кота в мешке – и ладно, котик оказался вполне симпатичным. От идеи маленького мальчика я тоже не отказалась – и нашла его где-то через полгода после Саши, не через базу анкет и видеороликов, а через сообщество приемных родителей и рекомендацию людей, лично знакомых с ребенком. Как ни крути, а это лучший путь. Сложность в том, что общаться с теми, кто знаком с конкретными детьми из системы, начинаешь уже после того, как берешь ребенка, а изначально-то таких связей нет. Правда, существуют и форумы усыновителей, и открытые группы в том же фейсбуке, где люди готовы поделиться собственной информацией о детдомовских детях. Но лично я узнала о них уже после того, как взяла Сашку.

Отдельная история – новорожденные малыши. В роддомах детей оставляют самые разные мамы, в том числе и довольно благополучные. И за новорожденными малышами всегда стоит очередь. Очередь – это когда вы приезжаете в опеку при роддоме, пишете заявление, что хотите малыша, оставляете свои координаты и ждете звонка. Можно объехать хоть дюжину таких опек. Малыш появляется – и, если ваша очередь подошла, вам звонят. И для опеки, и для малыша, и для вас это самый простой способ найти друг друга. Можно оставить свои данные в приютах, опеках при домах ребенка или детдомах, и вам позвонят, если поступит информация о соответствующем вашим пожеланиям ребенке постарше, которого нужно устроить. Опеки очень любят, когда у них есть потенциальные кандидаты, готовые взять ребенка, – конечно, отправлять ребенка в семью гораздо приятнее, чем в сиротское учреждение. Но очереди стоят все же только за новорожденными.

Что до того самарского мальчика из видеоролика, который пленил нас с дочкой, – да, я тогда позвонила в его опеку, чтобы узнать о нем подробнее. Выслушала список диагнозов, расстроилась. И решила, что двух детей с инвалидностью все же не потяну. Если я буду постоянно торчать с малышом в больницах, что станет с остальными моими детьми? К счастью, того мальчика потом все же забрали, и чувство вины меня больше не гложет. А в базы я стараюсь не заглядывать – по крайней мере, пока я не готова брать еще детей, а ведь непременно кто-нибудь царапнет.

Про детдома я думала так: это место, где детишки живут как в казарме, им там плохо и всякий ребенок мечтает оттуда вырваться. Но, когда я позвонила с расспросами про приглянувшуюся мне одиннадцатилетнюю девочку Сашу в опеку – в самый первый раз, до нашего знакомства, – тамошняя дама-инспектор сказала: «Я завтра буду в детдоме и спрошу, хочет ли она в семью. Детки постарше – они ведь часто уже и не хотят». – «А что, неужели им нравится в детдоме?» – спросила я. «Да, а что же, – ответила дама. – У нас детдом хороший, дети дружат, у них все есть. И они привыкают, боятся перемен».

Потом я, по совету дамы-инспектора, созвонилась с директором детдома, и директор, с явным напряжением в голосе, сказала: «Ну-у-у… Саша у нас так долго адаптировалась, и вот наконец все наладилось, девочка успокоилась, а вы собираетесь ее забрать. Нет, я не уверена, что это хорошая идея… Я с ней поговорю, но нет, я не уверена». – «Но у Саши же никого нет, – сказала я. – Никаких родственников, никто ее не навещает… нечего терять». – «Детдом – это тоже дом, – холодно сказала директор. – Думаете, мы не любим наших детей, чего-то им здесь не хватает? Поверьте, вы на своих детей меньше тратите – и денег, и сил. А у Саши ведь еще и инвалидность, ей важен режим, постоянный контроль, особый уход. Знаете, не всем детям лучше в семье».

Я поняла, что найти общий язык с директором получится едва ли. Хотя про деньги – это правда: на каждого ребенка в детдоме выделяются очень значительные суммы – обычно называют цифры порядка 100 000 – 200 000 в месяц и даже выше, в зависимости от региона и типа учреждения. Спора нет, я трачу меньше.

Зато дама-инспектор из опеки явно хотела устроить девочку Сашу в семью. И на следующий день она воодушевленно сообщила мне, что по медицинской линии там все не так страшно, а Саша очень заинтересовалась, она ждет фото и подробностей.

На тот момент я была совсем не уверена в своей решимости взять одиннадцатилетнюю девочку с инвалидностью. И тон детдомовского директора меня тоже расстроил. Но раз Саша ждет фото и подробностей – да, конечно, надо их отправить.

Задним числом я понимаю, что именно та дама-инспектор из опеки, ее воодушевление, ее радость от того, что кто-то хочет взять девочку Сашу, которая вот уже почти три года сидит в детдоме (ведь даже и телепрограмму сняли, а толку!), и сыграли в нашей истории главную роль. А то бы я, может, все же испугалась и отступила. Но дама-инспектор так меня ждала – а из ее слов выходило, что и девочка ждет, – что я отправилась к ним сразу же, как только получила от своей опеки нужные документы.

Это был другой город, мы с дочками, полуторагодовалой Ясей и двенадцатилетней Леей, приехали на поезде ранним утром, шел снег с дождем, погода была серой и мерзкой. Я взяла для Яси коляску, таскать ее было ужасно неудобно, мы сразу же замерзли и устали.

На месте расклад оказался тем же, что и на расстоянии. Опека, куда мы отправились прямо с поезда, была нам очень рада, воодушевленная дама-инспектор предлагала чай, умилялась, глядя на маленькую Ясю, без проволочек выписала направление на знакомство с девочкой Сашей. Она же созвонилась с детдомом и согласовала наш приход. Но в детдом нас сначала вообще отказались пускать. Выяснилось (почему-то только на этом этапе), что посторонним несовершеннолетним вход на территорию детдома запрещен, нечего им тут делать, «пусть подождут на улице», а какая же улица, когда снег с дождем, да и сколько им там ждать? Мне казалось важным, чтобы мы познакомились с девочкой Сашей вместе, мне и в голову не пришло, что нужно идти в детдом одной. Снег, ветер, мы стоим у чугунного забора детдома с коляской, дочки дрожат, я тоже дрожу, пытаюсь объясняться с охранником по домофону – и сейчас мороз по коже, как вспомнишь. А тогда было еще и страшно, я думала: о ужас, что мы тут делаем, во что мы ввязались?!

В конце концов нас пустили в холл, охранник переписал мои паспортные данные, и к нам пришла тетя-завхоз. Которая сказала, что раз уж я притащила своих детей, то нужна хотя бы справка о том, что они здоровы. Справки у меня, конечно же, не было, и достать ее в чужом городе было совершенно негде. Я говорила: «Но вы же не требуете справку о моем здоровье?» А она отвечала: «Вы должны были пройти медкомиссию – разве у вас нет на руках заключения о том, что вы здоровы?!» Я говорила: «Но это заключение действует полгода – каким образом оно может гарантировать, что именно сейчас я не больна гриппом?» А она отвечала: «Так что, вы больны? Зачем же вы тогда приехали? Заражать наших детей?!» За этими разговорами мы провели, наверное, минут сорок, и мне становилось все унылее и унылее. Холл, в котором мы находились, ничем не выдавал места, где живут дети: убогий советский холл, похожий был в моей женской консультации на первом этаже хрущевки. Ни игрушек, ни книжек, ни бойких плакатов – только бежевые крашеные стены, флегматичный охранник, линолеум, стулья и искусственные цветы. Не было тут и гардероба – похоже, посетители не предполагались.