Чтение онлайн

– Может быть. – Балаклав совсем поник. – Не представляю, как ты ей скажешь, если все подтвердится.

Андрей помолчал, расстроенно потер кулаком ладонь. Откашлялся, зачем-то достал из кармана платок и, уже глядя на Вениамина с вызовом, с некоторым даже начальственным гневом, сказал, а вернее, приказал:

– Найми в прокате машину. Польского взять под особый контроль. Ни одного звука чтоб, – он кивнул на наушники, – ни одного шага его, – он махнул рукой на окно, – не было пропущено.

И, не дожидаясь, когда Вениамин уйдет, специально не дожидаясь, Андрей позвонил Денису и передал ему ту же строжайшую инструкцию в отношении Артемия.

Гардеробщица оказалась женщиной понятливой, не чурающейся дополнительного заработка, и знакомство произошло легко и естественно: Соне выдали его пальто, ему – ее курточку. Путаницу быстро устранили, гардеробщица подмигнула Андрею, Андрей помог Соне одеться, они вместе вышли из больницы. А когда «выяснилось», что больные их родственники лежат в соседних палатах с одним и тем же диагнозом, разговор завязался. Сначала Никитин опасался, что Соня узнает по голосу, что он тот самый человек, который звонил ей тогда, тридцать первого, по поводу бабушки, но все обошлось. У больничных ворот было скользко – настоящий каток, – он взял ее под руку – Соня невыразимым, благодарственным взглядом на него посмотрела, будто он оказал ей бог весть какую услугу, улыбнулась и сказала:

– У вас развязался шнурок. – А потом, без всякого перехода: – Вчера похоронили моего папу.

И тогда он ей рассказал, что своего отца совершенно не помнит, он погиб, когда ему было три года, и, вдруг ощутив невероятную нежность к Соне, перемешанную с тоской и странным восторгом, поведал ей чуть ли не всю историю своей жизни: и про Настю рассказал, и про Сашеньку. И о том еще, что трудно и много работает (в одной строительной фирме – ничего интересного) и видится с семьей очень мало – скучает, тоскует, часто мечтает о пенсии.

– До пенсии вам еще далеко, – печально сказала Соня. – Сашенька вырастет, Настя состарится. – И, помолчав, добавила, криво улыбнувшись: – А шнурок вы так и не завязали.

Андрей присел на корточки, долго возился с ботинком, соображая, как дальше поведет разговор, как направит его в нужное русло, но мысли расползались и никак не желали сосредотачиваться на деле, хотелось просто идти с Соней под руку и рассказывать о себе, и слушать ее голос – чуть хрипловатый и слабый, совсем не такой, каким она читала стихи. Шнурок затянулся узлом, и невозможно было его развязать. Тут он спохватился, что повел себя до крайности бестактно: она сообщила ему о смерти отца, а он вместо того, чтобы выслушать, выразить соболезнование… Какой он дурак! Бесчувственный, эгоистичный болван!.. Надо срочно исправить положение. Да ведь и для дела, для его задачи, следовало ее выслушать. Андрей резко разогнулся, махнул рукой на так и не завязавшийся шнурок и вдруг выпалил:

– Знаете, Соня, а ведь я – поклонник вашего творчества. – И понял, что сказал совсем не то, совсем не то. Смутился, решил, что все окончательно испортил, но тут же нашел лазейку для собственной совести: такие признания ей часто приходится слышать, для нее это вполне нормально, наоборот – когда Соня сталкивается с человеком, не читавшим ее стихов, не знающим ее как поэта, ей это кажется странным и, может, даже обидным. Он добавил: – Мое любимое стихотворение – «Деревянный король». – И тогда только понял, что все сделал правильно – для дела, главным образом, правильно, потому что как же иначе выяснить?… А выяснить необходимо, и не только для завершения расследования, но и… Ну да, что уж тут – для него самого это важно, может, не менее важно, чем для Аграфены Тихоновны.

Он искоса посмотрел на Соню, чтобы не настораживать ее слишком пристальным взглядом: как она прореагирует – вздрогнет, побледнеет, потупится?

Пожала плечами, усмехнулась:

– А я не люблю деревянного короля. – И было совершенно непонятно, поставила ли кавычки – стихотворение она имеет в виду или человека.

– Почему? – «наивно» удивился Андрей.

– Так, – равнодушно сказала Соня, – просто не люблю, и все. А куда мы, собственно говоря, идем? – Она отвернулась от него, посмотрела по сторонам. – Мне нужно на остановку.

Закрыла тему. Но не испугалась, не насторожилась, просто перевела разговор на другое.

– На остановку – туда. – Он снова взял ее под руку. Она не возражала. Нельзя ее так отпускать, ничего не узнав, не прояснив главного. Но как узнать, как прояснить – в лоб ведь не спросишь: вы послали Артемию Польскому письмо, в котором прямо указали, что он ради своих целей может пойти на преступление – и вот преступление совершилось, как вы это объясните?

Остановка приближалась. Сейчас подъедет троллейбус – когда не надо, транспорт прекрасно ходит, – она сядет и уедет, а он так и не узнает.

– Деревянный король – это шахматный образ? – бросился на прорыв Андрей, наплевав на осторожность, посылая к черту всю этику общения. – Проигранная партия?

Влепит ему пощечину – и будет права.

– Шахматный, – немного подумав, спокойно подтвердила Соня. – И, да, вы правы – проигранная партия. Моя проигранная партия. Но это было так давно, что уже не имеет никакого значения, с тех пор столько всего случилось… – Голос ее зазвенел, пресекся. – Эти несчастья… – начала она, – эта беда… – задохнувшись, попыталась она еще раз и окончательно сбилась с ритма: спокойствие ее было насилием над собой и оказалось ей не по силам.

– Папа? – вконец охамев, спросил Андрей и сочувственно-понимающе покачал головой. И скрипнул зубами от отвращения к самому себе.

– Да, папа. А сначала мама. – Соня жалобно и совершенно по-детски посмотрела на Никитина и доверчиво прижалась к нему. – Мама погибла двадцать восьмого, а тридцать первого папа. И бабушка так тяжело заболела, что тоже, возможно, умрет. А Вероника… Ее нет, никогда нет. А Игорь не в счет, потому что приходит из ревности – его любовь почти напоказ. Мы приходим, садимся на стулья и молчим, молчим. Я разучилась разговаривать, думать, страдать тоже разучилась. И не помню, что было вчера, что час назад. Живу, словно в клиническом сне или летаргической смерти. Что может значить теперь моя проигранная партия?

Я… – Она замолчала, зажмурилась, сжала кулак и приложила его в губам, видимо делая над собой страшное усилие: перестать говорить, замолчать. Нервно, болезненно рассмеялась. – Посмотрите, какой странный снег – совсем фиолетовый. Как вчера у забора – там тоже был фиолетовый снег. – И не справилась, не смогла перестать, не смогла замолчать – она все ему рассказала: как погибла ее мать, как потом, на поминках, отец, как она с ним разговаривала перед смертью и не понимала, что он отравился, как попала в больницу бабушка… А потом вдруг перескочила в детство, главным действующим лицом которого был поэт Артемий Польский – и это была обвинительная речь, почти такая же, как в письме.

– Так, может, это он виноват в смерти ваших родителей? – тоном сочувствующего простака предположил Андрей и натянул на лицо глупое выражение конфидента-попутчика.

Соня – с искренним удивлением! – на него посмотрела.

– Да нет, что вы! – возмущенно сказала она. – Он не мог. Артемий Сергеевич, конечно… Но не до такой степени! Нет, не до такой! Он все же поэт, не убийца. И… Нет, он не мог! Даже предполагать странно.

– Вы хотите сказать, – раздельно проговорил Андрей, наплевав на осторожность, слишком уж для него это было важно, – что такая мысль никогда не приходила вам в голову?