Чтение онлайн

Я уже совсем собирался проехать мимо, и все же – как говорится, для очистки совести – решил еще раз выкрикнуть свой призыв. В конце концов, мне действительно не помешало бы узнать если не о планах (едва ли ведомых чудом спасшимся жертвам), то хотя бы о количестве и вооружении побывавших в городе лангедаргцев. Но прежде я обернулся к своей спутнице. Она была бледна, но с тошнотой, похоже, справилась, и даже постаралась улыбнуться мне.

– Ты как? – спросил я.

– Ничего, Дольф, я в порядке.

– Тогда я еще раз крикну, хорошо?

Она молча кивнула, не выпуская из рук арбалет.

– Э-гей! – закричал я в очередной раз. – Есть кто живо-ой?

И вдруг в ответ мне донесся слабый стон! Но он шел не из церкви, а с прямо противоположной стороны.

Я потянул повод, поспешно разворачивая коня обратно в сторону дуба. Мы объезжали дерево с другой стороны и потому не заметили сразу того, что увидели теперь.

На самом нижнем суку, корявым коленом изогнувшемся к земле, висел… висело… нечто, мало напоминавшее человека. Тем более что мы смотрели против солнца и не могли разобрать подробностей в густой тени раскидистой кроны. Тем не менее, стон, очевидно, издавал именно этот… предмет или существо.

Я подъехал поближе и спрыгнул с коня, ныряя под дерево – и оказался с этим лицом к лицу. Эвьет, последовавшая моему примеру, тихо вскрикнула – хотя, казалось бы, навидалась в Комплене уже всего.

Это все-таки был человек, и притом – живой человек. Или, точнее, то, что от него осталось. У него не было ни рук, ни ног, ни гениталий; не было, конечно же, и никакой одежды. Тем не менее, ужасные раны были тщательно прижжены, дабы он не истек кровью; экзекуция наверняка проводилась под присмотром сведущего медика. У него были длинные густые волосы – именно на них он и висел, привязанный ими в нижней точке сука – и, тем не менее, это был мужчина. Определить это можно было только по торсу: узнать его лицо было невозможно.

И все-таки я его узнал. Просто потому, что уже видел эти длинные, запачканные кровью волосы и голубые глаза, смотрящие с кровавого лица. Тогда оно показалось мне лицом с содранной кожей. Но на сей раз кожа действительно была содрана. Нож прошелся по лбу у самых корней волос, по вискам, по скулам и по щекам, но не замкнул свой путь через подбородок – и теперь лицо несчастного кошмарной вывернутой маской свисало ему на грудь. По обнажившемуся багрово-блестящему мясу во множестве ползали мухи – их было, наверное, не меньше двух десятков. Я видел, как конвульсивно дергаются не прикрытые больше кожей лицевые мышцы. Глаза, лишившиеся век, превратились в жуткие шары, мучительно вращавшиеся в своих орбитах – ведь страдалец не имел теперь возможности не то что закрыть их, но даже моргнуть. Не менее жутко выглядели обнаженные десны и оскаленные зубы, лишенные губ.

В какой-то мере именно этот парень, невольно убивший паромщика и послуживший причиной гибели телеги с военным грузом, стал виновником ужасного конца Комплена. Но то, что с ним сделали, явно не было местью уцелевших горожан (они не могли знать об этой причинно-следственной связи), равно как и простым развлечением победителей. Постарались, конечно, грифонцы – но старались они не просто так (все жертвы, которых мы видели доселе, были убиты пусть и жестоко, но быстро), как и сам он не просто так стремился избежать встречи с ними на реке. Он явно был каким-то агентом Льва, располагавшим ценной информацией – и лангедаргцы знали это. Упустив на переправе, они настигли его здесь, в йорлингистских землях, где он, видимо, уже чувствовал себя в безопасности. Конечно же, ни он не знал ничего о назначении погубленной им телеги, ни грифонцы не затеяли этот поход ради него – все просто так совпало, к немалому, должно быть, удивлению обеих сторон.

Сказал ли он им в конце концов то, что они хотели от него услышать? Похоже, что нет, иначе ему позволили бы умереть раньше. Но объяснялось ли это невероятной стойкостью йорлингистского лазутчика? Я очень сомневаюсь, что кто-либо может выдержать подобные пытки. Когда отрубание конечностей используют как метод допроса, их не отсекают сразу целиком – их режут по частям. С прижиганием на каждой стадии, естественно… Скорее всего, подумал я, бедняга просто попал в худшую из возможных тупиковых ситуаций – допрашиваемого, который на самом деле не знает того, о чем его спрашивают. Дознаватели, разумеется, не верят и удваивают усилия, а у него нет никакого способа доказать им это – ведь это то самое "доказательство отсутствия", о некорректности которого я говорил Эвелине…

Обдумывая все это, я в то же время, признаюсь, не без интереса наблюдал за тем, во что превратилось его лицо. Все-таки не каждому анатому удается увидеть вживую работу лицевой мускулатуры (хотя бы той ее части, что сохранилась после ножа палача). Нет, безусловно, сам бы я не стал проделывать такого с живым человеком даже ради науки. Но раз уж это все равно произошло – возможностью следовало воспользоваться. К тому же я был почти уверен, что после всего пережитого рассудок и сознание покинули его.

Однако испещренные кровавыми прожилками шары глаз сосредоточились на мне, и обнаженные челюсти раздвинулись. Но вместо слов раздался лишь новый стон. Причиной было не отсутствие губ – без них еще можно достаточно внятно говорить. Причина стала ясна мгновением позже, когда следом за стоном изо рта выплеснулась темная густая кровь. У него был отрезан язык! Вот это уже выглядело странным для допроса. Очевидно, это был последний жест отчаяния палачей: "не хочешь говорить нам – не скажешь больше никому!" Информация, которой они так и не добились, должно быть, и впрямь была важной…

Но едва ли он теперь пытался сообщить эту информацию нам – тем более, понимая, что сделать это не удастся. Человек в таком состоянии может просить лишь об одном, и это понятно без слов…

– Дольф! – воскликнула и Эвьет. – Добей же его наконец, чего ты ждешь?!

Я кивнул, доставая нож – не тот, которым резал пищу, а тот, который использовал при операциях.

– Смотри, – обернулся я к моей ученице. – Если хочешь быстро избавить человека от страданий, удар наносится вот сюда, между ребрами и краем грудины. Большинство людей считают, что сердце сильно смещено влево, но на самом деле оно ближе к центру. Нож должен быть, по возможности, с узким лезвием, чтобы легко проходить между ребрами, да и проткнуть грудную мышцу им проще, – и с этими словами я, придержав подвешенное тело левой рукой, правой резким и сильным движением вонзил нож.

Туловище коротко вздрогнуло лишь один раз. На всякий случай я еще проверил пульс на шее. Все было кончено.

И в тот же миг, выдергивая нож, я услышал испуганный крик Эвелины: "Дольф!"

Я резко обернулся. Со стороны церкви к нам молча бежали пятеро – четыре мужика лет по сорок и совсем молодой парень. Это были не солдаты. Все они были заросшие, в грязной одежде – не иначе как отсиживались в каком-нибудь подвале и вылезли наружу через не замеченный нами ход. Трое были вооружены ножами, один держал занесенный топор, а парень размахивал на бегу вырезанной из полена дубиной. И выражение их свирепых физиономий было самое недвусмысленное.

– Стойте! – крикнул я. – Вы не так поняли! Я врач, я оказал ему последнюю помощь!

– Мы не грифонцы, мы свои! – кричала и Эвьет.

Однако непохоже было, чтобы наши слова произвели на них впечатление. Я заметил по крайней мере у двух из них пятна крови на одежде, но двигались они слишком проворно для раненых.

– Остановитесь и опустите оружие! – крикнул я уже более грозным тоном.

Первый из бегущих оказался возле Верного и грубо ухватил его за повод. Конь возмущенно заржал, мотая головой.