Чтение онлайн

Я разделся и лег, глядя на луну в окне, сияющую ярким холодным светом. Мой учитель говорил, что там, возможно, тоже живут мыслящие существа. Интересно, они похожи на людей?

Хотелось бы верить, что нет.

– Дольф, – негромко окликнула меня Эвьет, – не спишь?

– Пока нет.

– Расскажи, что было дальше.

– Дальше?

– Ну да. После твоего отъезда в Финц.

– Ах это… Ну ладно, слушай. Путь до Финца обошелся без особенных приключений, но все же занял у меня девять дней. Прибыв в город, где я никогда не бывал прежде, я отправился разыскивать поверенного. Здесь меня ждала первая неожиданность: выяснилось, что старик умер той зимой, и дело унаследовал его сын. Мне это, впрочем, не могло помешать, ибо у меня было с собой письмо от учителя, должным образом оформленное и опечатанное. Сын поверенного – это был, кстати, уже не столь молодой человек, ему было основательно за тридцать – взял у меня свиток, дотошно сличил печать, затем сломал ее и стал читать. С первых же строк его лицо обрело удивленное выражение, а затем он протянул мне письмо со словами: "Это адресовано вам!" В первый миг у меня возникла мысль, что здесь какая-то ошибка, что учитель, возможно, перепутал свитки, и я проделал весь долгий путь впустую. Но вот что там было сказано: "Дольф, мой мальчик! Надеюсь, ты простишь мне это обращение, которым я не пользуюсь с того дня, когда ты впервые предложил решение уравнения, ускользнувшее от моего ума – как простишь и мой вынужденный обман. Я должен был удалить тебя из Виддена. Но прежде, чем ты будешь читать дальше, напомню тебе, что перед расставанием я взял с тебя слово, что ты в точности исполнишь мое поручение. Ты, кажется, был удивлен и даже обижен, ибо никогда прежде, если не считать первых дней нашего знакомства, я не требовал от тебя столь твердых обещаний, полагая, что достаточно просто попросить. Но читай дальше, и обязательно прочти до конца, тогда ты поймешь, в чем дело. Я не говорил тебе этого, дабы не отвлекать от нашей работы, но чернорясники никогда не оставляли своих попыток и теперь подобрались совсем близко. После того, как дороги вновь открылись, в Видден прибыл специальный представитель Святого престола, дабы провести следствие по моему делу. Бургомистр не решился противостоять инквизитору такого ранга и умыл руки, дав санкцию на мой арест. Он сам уже старик, я могу его понять и не осуждаю. Меня должны взять завтра, самое позднее – послезавтра. Я узнал об этом от жены бургомистра. Эта добрая женщина не забыла, что когда-то я спас ее сына, и известила меня об опасности, умоляя бежать. Но я не стану бежать, Дольф. За свою жизнь я проделывал это пять раз; в Виддене я продержался дольше всего, почти двадцать лет, и это были неплохие годы. Однако все имеет свою цену – я пустил здесь слишком прочные корни. Мне пришлось бы бежать инкогнито, бросив мою библиотеку и оборудование лабораторий, а мне уже шестьдесят два года, и я слишком стар, чтобы начинать все с нуля на новом месте. Ты скажешь, что лучше потерять часть, чем целое, и лучше лишиться имущества, чем жизни. Но я не собираюсь идти, как баран, на заклание. Я давно подозревал, что может дойти до этого, и я готовился. Я потратил немало времени на изучение Священного писания – времени, которое, конечно, можно было употребить с куда большей пользой… зато теперь я дам им бой, Дольф. Бой на их собственной территории. Они не посмеют просто замучить меня в застенках, как какого-нибудь деревенского знахаря; личный представитель понтифика означает, что будет гласный суд, суд, в котором Церковь должна восторжествовать над ересью – вот мы и посмотрим, кто над кем восторжествует. Я намерен с безупречной логикой, опираясь исключительно на их же догматы, доказать несостоятельность и, более того, еретичность их претензий к науке и ученым. В частности, один из главных грехов, вменяемых нам, состоит в том, что ученые "пытаются подражать богу" или "играют в бога". Но если бог есть творец, создавший человека по своему образу и подобию, то не является ли прямым следствием божественного замысла, что человек тоже есть творец, подражающий своему создателю? И если бог есть отец, то не естественно ли, что человек, подобно дитяте, играет, взяв за образец своего отца? Не стану утомлять тебя полным перечнем моих аргументов, да и время поджимает – вроде бы пока у них нет приказов относительно тебя, но, чем скорее ты покинешь Видден, тем лучше. Если я и боюсь, то только за тебя. За себя у меня страха нет. Этот инквизитор – не примитивный костолом, я слышал, что он очень умен, но даже самый изворотливый ум не в состоянии опровергнуть чистые и простые законы логики. Тем не менее, я не могу исключать неблагоприятного исхода. Я слишком хорошо знаю чернорясников, чтобы верить в их готовность честно признать свое поражение. Но в любом случае, их собственный регламент обязывает их провести гласный суд, и, каким бы ни был вердикт, мои аргументы не пропадут даром. Даже заклейменные как ересь, они будут внесены в церковные и юридические книги и рано или поздно станут достоянием незакосневших еще в догматах умов… Тебе же хочу изложить мой наказ, который ты, напоминаю, поклялся исполнить в точности. Вот он: что бы ни случилось, не мсти за меня. И никогда не используй… – я на миг запнулся, -…знание во зло, кроме как для самозащиты. Что касается денег, за которыми я будто бы тебя послал – они твои, равно как и мое имущество в Финце и Виддене, если последнее не будет конфисковано. Ниже ты найдешь мою последнюю волю, оформленную надлежащим образом; отдели ее от свитка, а остальную его часть уничтожь. Прощай, мой мальчик; работать вместе с тобой было истинным удовольствием – единственным удовольствием, не низводящим человека на одну ступень с животными. Впрочем, как знать – возможно, я зря предаюсь стариковскому пессимизму, и мы еще свидимся?" Ниже стояла подпись учителя, а дальше шел текст его завещания.

Я замолк и вздохнул, глядя в потолок. Луна уже уползла за край окна, но ее косой свет еще проникал в комнату. Было слышно, как под окном дробным отрывистым шагом прошел ночной патруль. Эвьет не торопила меня, должно быть, понимая, что мне тяжело продолжать.

– Разумеется, прочитав письмо, я немедленно помчался обратно в Видден, – произнес я наконец. – Деньги я, впрочем, получил, но думал в этот момент не о собственном кармане, а о том, что они могут понадобиться, например, для подкупа… Меняя лошадей и тратя не более четырех-пяти часов на сон, я домчался обратно за шесть суток. Но, какие бы чувства ни владели мной, разум был начеку, и я не стал сразу соваться в город, а предварительно навел справки… Это оказалось верным решением, иначе едва ли я говорил бы сейчас с тобой. Увы. Мой учитель был мудрым человеком, может быть, самым мудрым на земле. Однако и он оказался слишком наивен и слишком хорошего мнения о людях. Этот умник-инквизитор прекрасно понимал, с противником какого рода ему придется иметь дело и чем чреват честный диспут с таким оппонентом. В то же время, закон однозначно требовал, чтобы суд был гласным. Поэтому суда не было вовсе. Не было даже ареста. А просто на рассвете дом учителя окружила со всех сторон толпа городского быдла – говоря "быдло", я имею в виду отнюдь не только трущобное отребье, но и вполне респектабельных лавочников и ремесленников. В общем, самые обычные горожане… Вломиться внутрь они не осмелились – слишком большой страх внушал им учитель, но это и не требовалось. С криками "Смерть колдуну!" и "В ад чернокнижника!" они подожгли дом с четырех сторон… Городская стража и пожарная команда, разумеется, прибыли к месту происшествия – аккурат к тому времени, когда от дома уже ничего не осталось, и злоумышленники разошлись. И, конечно же, в этой толпе не было ни единой рясы. Папский посланник, прежде чем покинуть город, даже поставил большую свечу в видденском соборе "за упокой души заблудшего брата нашего, принявшего кончину без покаяния". По городу сразу пополз слух, что эту свечу трижды зажигали, но она всякий раз снова гасла… При этом я, как пособник колдуна, был объявлен в розыск, и наш добрейший бургомистр, не поморщившись, подписал приказ о моем аресте, несмотря даже на то, что заезжий инквизитор уже отбыл из Виддена. Естественно, заявлять о своих правах на наследство я не стал – да и от наследства ничего не осталось, один пустырь с головешками. Бесценные книги, наши чертежи, макеты, уникальные приспособления для опытов… ничего, совсем ничего. Больше я никогда не был в тех краях.

– С тех пор ты и странствуешь? – спросила Эвьет, чуть помолчав.

– Да. Как какой-нибудь дух из легенды, не могущий обрести покоя… Сперва это было… ну, знаешь, как бывает, когда испытываешь сильную боль – сидеть или лежать, терпя ее, невыносимо, но если принимаешься расхаживать, становится полегче… А потом… превратилось в привычку, наверное. Да и просто нет места, где мне хотелось бы остановиться… Не знаю, стало ли мне лучше оттого, что я рассказал тебе все это. Но, во всяком случае, теперь ты знаешь.

– Мне так жаль, Дольф… Правда жаль. Я не из вежливости это говорю. Уж я-то знаю, что такое – терять.

– Я понимаю. И ты знаешь… может, для тебя это прозвучит дико, но я завидую тебе. Для тебя, по крайней мере, существует конкретный человек, который во всем виноват. И которому ты можешь отомстить. А я? Даже если бы не прямой запрет, который я не нарушу, ибо дал слово своему учителю – кому мстить мне? Каждому тупому уроду из той толпы? Священникам, которые их натравливали? Бургомистру? Папскому посланнику? Самому понтифику, наконец? На место любого из них, кого бы я ни убил – любого! – тут же встанет другой, точно такой же или еще хуже. Все то же самое сдувание пылинок с большой кучи дерьма…

Снова повисло молчание. Где-то далеко колокол пробил новую стражу.

– Я только не пойму, Дольф, – произнесла Эвелина извиняющимся тоном, – ты говоришь, от дома ничего не осталось?

– Да.

– Но, мне казалось, ты говорил, что он был каменный, а не деревянный?

– Ну, это был очень сильный пожар… Может, конечно, рассказчики что и преувеличивали. Я ведь в Видден не заезжал и своими глазами не видел. Но ничто ценное там точно не уцелело.

– А что стало с твоей долей в торговой компании Финца?

– Ее больше нет. И доли, и компании. Вскоре боевые действия возобновились с новой силой, и компания разорилась окончательно. Так что все мое – при мне. Но как ты там говорила? У отсутствия имущества свои преимущества. А теперь не знаю как ты, а я все-таки еще посплю.

– Хорошо, Дольф. Спокойной ночи.

Остаток ночи действительно прошел спокойно, но утром я был разбужен моей спутницей, нетерпеливо требовавшей, чтобы я скорее вставал и одевался.

– В чем дело? – я сел на постели, еще туго соображая со сна.

– Контрени только что вышел во двор! Я видела в окно. Мы еще успеем его догнать!

– Надею…ааах, – зевнул я, спуская ноги на пол, – ты не собираешься зарезать его прямо на улице среди бела дня?

– Для начала посмотрим, куда он пойдет, а там видно будет. Ну быстрее же, Дольф! – она бросила мне рубаху. – Он уже, небось, садится на коня!

Наскоро плеснув в лицо водой из кувшина и пригладив волосы, я натянул сапоги, набросил куртку и выбежал в коридор следом за Эвьет.

Мы перехватили Контрени на выезде из конюшни. Место для сведения счетов было, конечно, неподходящим: мимо как раз прошел слуга с охапкой сена, да и в конюшне кто-то возился со сбруей – слышно было, как побрякивает уздечка. Эвьет состроила выражение "надо же, какая приятная встреча", а я поинтересовался светским тоном, куда направляется господин рыцарь. Контрени, отдохнувший и улыбающийся утреннему солнышку, охотно поведал, что он и его люди поступили в распоряжение коменданта Лемьежа, и он отправляется осмотреть назначенный ему участок городских укреплений.

– Ой, а можно мне с вами? – прощебетала Эвьет. – Я никогда не была на стенах такой большой крепости! В нашем замке укрепления не такие мощные.

– Хорошо, – улыбнулся Контрени, – наши враги еще далеко, и я покажу вам стены и башни – если, конечно, ваш дядя не возражает. Вы с нами, господин барон?

– Разумеется, – кивнул я, – подождите, пока я оседлаю коня.

И мы поехали по улицам Лемьежа – Контрени впереди, мы с Эвелиной сзади (улочки здесь порою были настолько узкими, что две лошади, идущие бок о бок, перекрыли бы их целиком). В городе царила обычная утренняя суета – спешили за покупками служанки и хозяйки с пустыми корзинками, шагали по своим делам мастеровые, на небольшой площади у одного из городских колодцев выстроилась целая очередь с пустыми ведрами, периодически навстречу нам проезжали всадники, но почти все они, даже носившие короткий меч на боку, были в штатском платье; в городе было совсем мало солдат – Лемьеж, особенно после всех потерь, понесенных грифонской армией за минувшие годы, больше полагался на неприступность своих укреплений, чем на численность гарнизона. Эвьет вынуждена была оставить в гостинице свой арбалет – на этих мирных улицах он смотрелся бы слишком странно даже за моим плечом. О разгроме грифонской армии и вытекающих из этого последствиях никто из простых горожан еще не знал. Впрочем, этот мир и покой тоже был по-своему обманчив. Я заметил, как оборванный мальчишка лет одиннадцати ловко срезал кошель у зазевавшейся кумушки, разглядывавшей товар на прилавке суконщика. Не могу сказать, что одобряю воровство, но, помня о собственном детстве, я не стал поднимать тревогу – ограбленная толстуха отнюдь не выглядела умирающей с голоду.

Наконец мы добрались до казарм – неуютного, похожего на тюрьму длинного здания, расположенного прямо под городской стеной. Здесь нам с Эвьет пришлось поскучать во дворе, пока Контрени общался со своими дружинниками, выясняя, как их устроили, и знакомился с новыми подчиненными из числа бойцов городского гарнизона, переданными в его распоряжение. Вообще, надо сказать, для нужд городской обороны такой командир, как Контрени, начинавший простым пехотинцем, был более ценным приобретением, нежели рыцарь из числа урожденных аристократов, сроду не смотревший на войну иначе как с высоты своего седла и оттого нередко не слишком-то эффективный в пешем бою на стенах и башнях. В юности, конечно, аристократы обычно учатся и такому бою, но одно дело – проведенные когда-то тренировки и совсем другое – каждодневный опыт реальных сражений.

Но вот Контрени вернулся – в сопровождении нескольких солдат, к явному неудовольствию Эвелины – и мы все, оставив лошадей у коновязи, направились ко входу в одну из башен. Здесь, возле самой стены, уже было заметно, что город готовится к осаде; мы увидели телегу, с которой лучникам раздавали связки еще пахнущих свежеструганным деревом стрел, а несколько полуголых, мокрых от пота солдат споро таскали в башню (и оттуда, очевидно, на стены) большие вязанки поленьев.

– Это для котлов со смолой? – сообразила Эвьет.

– Да, – кивнул Контрени, – но и для полевой кухни тоже.

Предводительствуемые солдатом с факелом, мы вошли в башню и принялись подниматься по винтовой лестнице – через ярусы, где стояли котлы и были сложены боеприпасы и запасное оружие. Несколько раз во время этого пути наверх слева и справа открывались длинные проходы – сперва в коридоры внутри стены, служившие целям сообщения, а также обслуживания желобов, по которым направлялись наружу кипяток и смола, потом на крытую галерею с нижним рядом бойниц и, наконец, на верхний гребень стены. По мере восхождения Контрени тоном гостеприимного хозяина давал пояснения для Эвьет. Я тоже прислушивался к его словам, хотя, благодаря совместной с учителем работе над укреплением обороны Виддена, имел довольно неплохие познания в области фортификации.