Чтение онлайн

– Нет. Им не до этого. Всё деньги Пасечника ищут. Интересно, стали б они проявлять такое рвение, если бы не это бабло? Если бы Лапова с Пасечником просто убили, а все остальное осталось бы нетронутым? Стали бы? Или сразу передали бы дело в суд и умыли б руки? Сколько ни думаю, у меня выходит второе.

Сыч не ответил, но по его молчанию становилось ясно: в этом вопросе он был на стороне Юлия.

– Что я могу для тебя сделать, Тарас?

– Да вы уже все сделали. За адвоката спасибо.

– Ты не смотри, что он молодой. Парень толковый.

– Возможно. Как говорится, на безрыбье и жаба скумбрия.

– Может, еще что-то?

– Я тут просил одну барышню принести мне напильник, решетку перепилить. До сих пор несет, коза. Зашли бы, поторопили. Адрес ее в моем деле имеется.

– Я серьезно.

– Серьезно, говорите? – Юлий немного подумал. – Две недели назад, почти сразу после ареста, я предложил проверить меня на детекторе лжи, но мне сказали, что ассигнования для этого не предусмотрены. Кризис. Тогда я предложил оплатить полиграф из своего кармана. Следователь сказал, чтобы я подождал. Что он, мол, доложит начальству, а оно примет решение. Вот, жду… Как видите, ни полиграфа, ни напильника.

– Хорошо. Я постараюсь узнать, что там с полиграфом. Хотя ты же знаешь, что законодательной базы по его применению у нас нет. Но само стремление, что ты добровольно хочешь провериться, лично для меня звучит очень оптимистично. Я тебе пожрать принес.

Сыч пододвинул к Юлию большой пакет и, словно боясь, что Тарас не возьмет, спешно добавил:

– Ты, конечно, гордый, но прошу, не отказывайся. Тут еще ребята, Качибадзе, Пустовит, свое добавляли. Чай, сигареты. Бери.

Пакет Юлий взял сразу.

– Какая уж тут гордость. Гордость я на днях в парашу уронил. И воду за ней смыл.

– А ты что, так и ходишь постоянно в джинсах и кроссовках? Неудобно ведь.

– В чем взяли, в том и хожу. Банных халатов тут не выдают.

– Я подберу тебе костюм спортивный. И тапки какие-то, что ли. Ты какой размер носишь?

– Не стоит беспокоиться. Как сказал один мой сокамерник, все равно скоро тюремную робу выдадут.

Майор пытливо посмотрел на Юлия.

– Больше ничего мне сказать не хочешь?

– О чем? Что я не убивал Лапова? Так все равно не поверите. Чего зря воздух сотрясать?

– Если бы я тебе совсем не верил, меня бы здесь не было. Скажем так, я сомневаюсь. Не знаю я.

– Ну, вот раз не знаете, стало быть, и говорить об этом не будем. Ребятам привет передавайте.

Вечером во время прогулки на свежем воздухе с Юлием вдруг неожиданное заговорил Коваленко.

– Асбест, – негромко произнес он.

– Простите, что?

– Вы кроссворд разгадывали. Горный лен, помните? Так это асбест. Минерал такой. Его еще часто называют горным льном.

– Век живи, век учись, – неопределенно произнес Юлий, думая не об асбесте, а о причинах, побудивших инженера нарушить молчание. Или это у него такое запоздалое желание отблагодарить за то, что он, Юлий, защитил его от Витька?

Коваленко поднял голову и обвел взглядом окружающие дворик для прогулок кирпичные стены.

– А вы знаете, Юлий Сергеевич, я ведь не в первый раз здесь.

– У вас уже была судимость?

– Не судимость. Я бывал здесь по работе. Строительная фирма, в которой я тогда подвизался, получила заказ на проведение ремонтных работ той части корпуса, где находиться санчасть изолятора. Тюрьма относительно старая. Ее строили еще в начале прошлого века. Помню, как я был поражен толщиной стен. И решетки тоже были очень прочные, усиленные.

– В каком смысле «были»?

– В том-то все и дело. Потому что во время ремонта эти сверхкрепкие решетки на окнах санчасти были заменены на декоративные, узорные. Ну, знаете, этакое стремление к европейским стандартам, то да се. Непохоже, чтобы начальник СИЗО был знатоком своего дела. Но речь не об этом. Я хочу сказать, что если разогнуть прутья этой решетки, то можно перебраться из режимной зоны в административно-хозяйственную, а оттуда через крышу контрольно-пропускного пункта на улицу.

– Интересно. Но все это не имеет смысла. Вышка рядом. Часовой в два счета снимет.

– Часовой будет стрелять только в воздух. Потому что если стрелять в беглеца, то в случае промаха пули уйдут в сторону окон жилого дома, что через дорогу.

Юлий вспомнил, что там и в самом деле несколько лет назад возвели пятиэтажку. Как раз на линии огня, если бежать по маршруту, который только что обрисовал Коваленко.

– Кто ж разрешил в таком месте жилой дом строить?

– Я вас умоляю. А то вы не знаете, как у нас разрешения получают.

– Верно, знаю. Но может, на этот случай часовым какие-нибудь арбалеты выдают или луки? Получить стрелу в задницу тоже удовольствие сомнительное.

Коваленко не ответил.

– Шучу. Не обижайтесь. Просто не могу понять, зачем вы мне все это рассказываете?

– Я прочитал переданную вам записку. Хочу сказать, что с вашей стороны было непростительной халатностью ее потерять. Вам повезло, что ее нашел я, а не кто-нибудь из администрации.

Тогда сбитый с толку переданным ему посланием неизвестного доброжелателя, и неизвестно, доброжелателя ли, Юлий не заметил, как бумажка выпала из книги, куда он ее сунул подальше от посторонних глаз, на пол. Его как раз тогда вызывали к адвокату. Потом он долго искал ее, а не найдя, решил, что машинально уничтожил, о чем тут же совершенно позабыл.

– Не беспокойтесь, – продолжил инженер. – Бумажку я порвал на мелкие кусочки и спустил в очко. Но прочитать прочитал. Я никому не скажу. Вам не стоит беспокоиться. По крайне мере об этом.

То странное послание заставило Юлия немало поломать голову. Приговорили? Но кто приговорил?

То, что кто-то из коллег Лапова, пылая «яростью благородной», пожелал таким образом отомстить за его смерть, казалось маловероятным. Если таковые и нашлись, мысли о том, что Юлий закрыт и его шансы в скором времени выйти на свободу невелики, им было бы вполне достаточно.

Завертайло? Чтобы посчитаться за свое ушибленное хозяйство? Но этот мелкий пакостник мог только гадить исподтишка и вряд ли пошел бы на организацию убийства в тюрьме. К тому же Завертайло был на крючке у Сыча, который, похоже, все больше склонялся к тому, чтобы поверить в невиновность бывшего подчиненного.

Близкие Лапова и Пасечника? Еще до ареста до Юлия доходили слухи, что супругу свою полковник ни в грош не ставил. На одном из начальственных банкетов прилюдно называл ее дурой, изменял в открытую. Дочь-студентку держал в ежовых рукавицах, запрещал ходить на свидания, говорил, что сам подыщет ей подходящую партию. С остальной родней держался высокомерно. Что же касается вдовы Пасечника, то ее сейчас больше должна была заботить судьба сына. К тому же вряд ли бы она могла желать смерти Юлия до тех пор, пока не будут найдены деньги.