Чтение онлайн

С тех пор, как я написал предыдущий абзац, я несколько раз путешествовал из столицы, где прожил большую часть своей жизни. Я ездил туда, чтобы навестить внука, его родителей и двух единственных друзей, которых я всё ещё хочу навестить. В доме, где я провёл два дня и две ночи, окна трёх главных комнат обрамлены панелями из того, что я буду называть цветным стеклом . (Я настолько невежественен в этих вопросах, что даже не знаю, относятся ли термины «витраж» и «витражное стекло» к одному и тому же, то есть я не знаю, было ли стекло в церквях, где я в детстве иногда полагал, что молиться — значит видеть на белизне своей души радужные лучи из окон небесных, — то ли это стекло, что и в верхних стеклах окна, которое выходило на мою кровать прошлой и предыдущей ночью: окна, шторы которого я чувствовал необходимостью поднять после того, как лег, чтобы увидеть, прежде чем засну, как изменился свет уличного фонаря снаружи, прежде чем он упал на меня.) Конечно, я замечал эти стекла и восхищался ими и раньше, но во время моего последнего визита в этот дом я часто думал об этом отрывке из письма, который на данный момент оборвался на последних словах предыдущего абзаца. Я также думал об окне в маленькой церкви рядом с этим домом и о том, почему вид мутного стекла в этом окне побудил меня написать этот, как я его называю, отчёт. Размышляя так, я часто поглядывал на верхние стёкла, словно они могли подсказать мне что-то важное.

Я собирался опустить штору перед сном, но проснулся с первыми лучами солнца, обнаружив над собой голое стекло. (Окно было без штор.) В рисунке, расположенном ближе всего к моему лицу, цветные фрагменты, казалось, должны были изображать стебли, листья и лепестки, но их воздействие на меня было сильнее, чем простое подобие частей растений. Я несколько раз взглянул на стекло краем глаза. Этот способ смотреть на

Известные достопримечательности иногда учили меня большему, чем просто пристальное разглядывание. Тогда я смотрел прямо на стекло, но с почти закрытыми глазами. Это размывало некоторые границы между простыми и тонированными областями, так что небо за окном казалось испещренным розовыми и бледно-оранжевыми пятнами, точно так же, как небо было испещрено пятнами в некоторые утра в мои последние недели в средней школе, более пятидесяти лет назад. Это были последние несколько утр весны и первые несколько утр лета. Мой будильник разбудил меня до восхода солнца. Остальные члены моей семьи еще спали. Я умылся и тихо оделся, а затем сел за кухонный стол так, чтобы видеть восточное небо через окно. Передо мной лежали тексты для экзамена на аттестат зрелости по латыни: « Агрикола » Тацита, одна из книг « Энеиды » Вергилия и «De Divinatione » Цицерона . В моем классе год за годом плохо преподавали латынь. Некоторые из монахов, приставленных к нам в предыдущие годы, похоже, знали латынь хуже, чем самые способные в нашем классе, одним из которых был и я. На втором курсе к нам приставили учителя-мирянина – трясущегося алкоголика, неспособного ни запомнить наши имена, ни писать на доске.

Наш учитель на последнем курсе был достаточно компетентен, но к тому времени я уже привык заниматься самостоятельно. Несколько часов каждый вечер я занимался другими предметами, в которых хорошо разбирался. Потом я рано ложился спать и рано вставал, чтобы два часа заниматься латынью, пока в доме и по соседству было тихо. Зимой и большую часть весны небо за окном было тёмным, но в последние недели перед экзаменами солнце вставало, когда я сидел над латинскими учебниками. К тому времени я чувствовал себя уверенно. Я почти освоил свои тексты. Даже самые сложные отрывки из Вергилия становились мне понятными в первые ясные летние утра, и пока я читал и переводил с нарастающим восторгом, сам латинский текст, казалось, соответствовал моему настроению. Долгое путешествие троянских изгнанников почти подошло к концу. Однажды утром, ещё до восхода солнца, герои поэмы предугадали, если не увидели, первый намёк на место своего заветного назначения.

Iam rubescebat stellis aurora fugatis

Эта строка из «Энеиды» несколько раз звучала у меня в голове, пока я писал предыдущие предложения. Думаю, английский эквивалент латинского будет таким: «Звёзды теперь были обращены в бегство, и рассвет краснел».

Я почти овладел чтением и письмом на латинском языке к началу лета определенного года в середине 1950-х годов, но сегодня более чем

пятьдесят лет спустя я могу вспомнить только эту одну строку из всего, что я читал и писал на латыни в течение пяти лет, и я не могу представить себе более достойной задачи для себя сейчас, чем та, что я должен был бы попытаться выяснить, почему эта одна строка остаётся со мной и почему иногда в наши дни, здесь, в этом пограничном районе, в четырёхстах километрах от того места, где я изучал латынь несколькими летними утрами много лет назад, — почему вид определённых цветов на небе ранним утром всё ещё иногда заставляет меня с восторгом декламировать: Iam rubescebat stellis aurora fugatis

Насколько я помню, день, когда рассвет заалел, был днём, когда троянцы, после многих лет скитаний, впервые увидели свою истинную родину. Несмотря ни на что, вопреки всем обстоятельствам, путешественники достигли своей цели. Как это могло не взволновать семнадцатилетнего школьника, особенно когда он узнал об этом из эпической поэмы на чужом языке в одно из последних утр перед тем, как сам отправился в то, что он считал путешествием к родине разума; перед тем, как он окончательно отложил учебники и получил свободу читать любые книги по своему выбору.

В предпоследнем классе он занял первое место в классе по английскому языку. В качестве награды он получил большую однотомную историю английской литературы, выбранную для него, как он предположил, его учителем английского языка. Это был религиозный брат, человек, которого его ученик-призер не любил и не недолюбливал, и о котором он редко вспоминал в последующие годы, разве что в связи с одним анекдотом, который он всё ещё помнил в подробностях пятьдесят пять лет спустя. На одном из первых уроков английского языка в этом году брат предупредил свой класс, чтобы они не слишком поддавались влиянию своих религиозных убеждений, отвечая на вопросы на выпускном экзамене. Мальчиков, которые услышали этот совет, годами учили гордиться своей религией и не упускать ни одной возможности заявить о своих убеждениях миру, но в данном случае совет учителя не показался им странным или тревожным. Они знали, что люди, проверяющие их работы на государственных экзаменах, скорее всего, будут учителями старших классов или университетскими репетиторами: людьми из светской системы, как бы это назвали мальчики; люди, которые в лучшем случае являются агностиками, в худшем — атеистами и, возможно, даже симпатизируют коммунизму.

История, упомянутая в предыдущем абзаце, была следующей. Брат, учитель английского языка для мальчиков, готовился получить диплом гуманитарного факультета, специализируясь на английском языке, в университете, который тогда был единственным университетом в столице, в пригороде которой находилась школа для мальчиков.

(Не все мальчики были встревожены, узнав, что их учитель английского языка был менее квалифицирован, чем любой сопоставимый учитель в так называемой светской системе; мальчики понимали, что их собственная школа не получала финансирования от какого-либо правительства и что их учителя сами платили за их обучение.) Брату, на втором году обучения в университете по предмету «Английский язык», было поручено написать эссе, в котором обсуждался тот или иной комментарий к поэме « Потерянный рай » Джона Мильтона. Независимо от того, обсуждал ли брат этот комментарий или нет, он воспользовался возможностью указать в своем эссе на то, что казалось ему наиболее заметным и наиболее предосудительным моментом, который следовало понять из поэмы; он указал на то, что рассказчик поэмы, которого он определил как Джона Мильтона, был на стороне Сатаны, или Дьявола.

Преподаватель, оценивавший эссе брата, поставил ему оценку ниже «удовлетворительно» , но предложил брату представить исправленную версию. Брат затем представил исправленную версию своего эссе и получил оценку в диапазоне «удовлетворительно».

Когда упомянутый ранее школьник впервые услышал этот анекдот, он не чувствовал необходимости осуждать ни брата, ни учителя. Мальчик ничего не знал об университете и о том, что там могло произойти. Он так мало путешествовал, что никогда не видел даже издалека университета, который находился в пригороде, далеко от его собственного. Несколько лет спустя, если бы молодой человек, который был школьником, вспомнил этот анекдот, он счёл бы брата глупцом, во-первых, потому что тот верил в реальность персонажа, которого называл Сатаной или Дьяволом, во-вторых, потому что считал себя обязанным проповедовать против любого оскорбления своих религиозных убеждений, и, в-третьих, потому что он пытался судить о стихотворении скорее с моральной, чем с эстетической точки зрения. Несколько лет спустя, когда тот молодой человек был студентом-заочником, изучавшим английский язык в университете, он иногда вспоминал этот анекдот и считал, что брату следовало бы присудить за первую версию своего эссе оценку, соответствующую высшему классу, учитывая, что в этом эссе он изложил свой честный, неподдельный опыт читателя, чего наставники и лекторы этого человека, по-видимому, сделать не смогли или не захотели.

Студенты, изучающие английский язык в университете, должны были изучать только определённое количество текстов из списка обязательных для каждого года обучения. Упомянутый ранее человек решил не изучать « Потерянный рай», когда нашёл его в таком списке. Это было связано не с упомянутым анекдотом, а с тем, что он не хотел подробно читать о…

Те же мифические существа и события, которые занимали его мысли большую часть детства и юности. Ещё в юности, несколько лет назад, он решил, что больше не верит в реальность этих существ и событий.

Если бы молодого человека попросили более точно объяснить утрату веры, он, возможно, сказал бы, что больше не принимает определённые образы в своём сознании как образы реальных существ, способных наказать или вознаградить его. Будучи студентом английского языка, он был утомлён одной лишь мыслью о том, что ему придётся читать длинное художественное произведение, которое его автор считал описанием реальных событий, не говоря уже о том, что впоследствии ему придётся искать способ похвалить произведение словами, приемлемыми для его наставника и экзаменатора. Этот же человек также предпочитал не вызывать в памяти упомянутые образы, поскольку они, казалось, были связаны со многими страхами и тревогами, терзавшими его в детстве и юности. Если бы мужчина именно тогда вспомнил образ молодой женщины с голубями на груди, он, возможно, испытывал бы меньшее нежелание читать « Потерянный рай» , хотя он всё равно боялся бы, и вполне обоснованно, притворяться, что реагирует на текст так, как того от него ожидали учителя. Если бы мужчина вспомнил образ молодой женщины, он, возможно, начал бы понимать, что образ в сознании сам по себе реален, независимо от того, можно ли сказать, что он обозначает какой-то иной класс сущностей; что темноволосая женщина-образ, стоящая в луче света из окна-образа, к тому времени стала такой же частью его самого, как и любой из его телесных органов. Он, возможно, начал бы понимать, что даже те образы, в которые он, по его словам, больше не верит, – даже они были необходимы для его спасения, даже если они были лишь свидетельством его потребности в спасительных образах.

В течение многих недель его детства родители брали и читали две-три книги из так называемой библиотеки с выдачей книг в ближайшем торговом центре. В годы, когда в столице ещё не было телевидения, в каждом пригородном торговом центре процветала библиотека с выдачей книг. Подписчики библиотеки брали за умеренную плату одну за другой книги того рода, который издатели иногда называют библиотечной фантастикой . Первоначально книги были изданы в твёрдом переплёте и суперобложках, но перед тем, как их можно было выдать, библиотекарь снимала суперобложку с каждой книги. Она (владелица библиотеки с выдачей книг неизменно была женщиной) затем вырезала из суперобложки сначала переднюю сторону, а затем внутреннюю сторону, на которой была напечатана так называемая аннотация.