Приказано - спасти...
Шрифт:
И они успели. Почти…
Просто Семен почувствовал, что уже не Иван поддерживает его, а он тащит Ивана. И тело Филиппова тяжелеет с каждым шагом. Волоча Ивана, Чекунов спрыгнул вниз с насыпи дороги и с треском обрушился в сухие камыши, чуть в стороне от колеи, проделанной ушедшим "Комсомольцем".
Привстал на колено, приподнял тяжелеющее тело товарища, обхватив руками… И ощутил как что-то горячее течет по пальцам руки. Семен поднял руку к глазам, и в свете опускающейся ракеты, увидел черные потеки на ладони. Автоматически зашарил другой рукой в кармане шинели, в поисках перевязочного пакета, натыкаясь на железный корпус гранаты и уже понимая, что можно не спешить…
Если бы света было больше, то потеки на руках Чекунова отливали, как им и положено, ярко-алым цветом. Цветом крови.
Пулеметная очередь разорвала спину Ивана Филиппова, когда до края дороги оставалось два шага.
Медленно, будто опасаясь сделать больно, Семен опустил тело бойца на изломанные стебли камыша. Лицо Филиппова было спокойно, как если бы Иван просто прилег отдохнуть, устав от тяжелой работы.
— Прости, — прошептали сухие губы красноармейца, — прости, что не смогу тебя похоронить, как положено. Но, ты ведь все понимаешь, правда? С немцами я посчитаюсь, и за тебя, и за Анохина… А ты, спи спокойно, мы справимся. Тебе недолго ждать. Через четыре года я вернусь, и сделаю все как надо. Можешь даже и не сомневаться…
Пальцами руки, той, что не была испачкана в крови, Семен аккуратно закрыл глаза погибшему. На всякий случай проверил карманы гимнастерки, и поясной пистончик — но пластмассовой капсулы медальона-смертника или каких-либо документов, не нашел.
Лязг гусениц на дороге все приближался и Чекунов понял, что медлить больше нельзя. Выбравшись из кювета, Семен, не оглядываясь, пополз к лесу, параллельно колее проложенной тягачом.
Временами над головой посвистывали шальные пули, но Чекунов, не прекращал движения, лишь плотнее прижимаясь к земле. Подтягивая за цевье винтовку, упираясь в дерн носками ботинок, Семен двигался в сторону леса. Сзади, на дороге, лязгали траки, и красноармейцу показалось, что этот звук нарастает и усиливается, так явственно, что даже вроде бы в спину дунуло воняющим жаром надвигающейся машины. Не выдержав, Семен замер, и неловко вывернув шею, оглянулся назад: сквозь частокол сухой травы, он разглядел темную ящикообразную тень, двигающуюся мимо догорающего бронетранспортера. Порыв ветра донес до ноздрей Чекунова запах выхлопных газов, смешанный с едким чадом горелой резины. В свете ракеты были различимы и юркие фигурки, перебегающие следом за танком.
Хотя, боец и понимал, что немецкие пехотинцы вряд ли сунутся в лес, это все же заставило его быстрее шевелить руками и ногами.
Когда в ладони ползущего стали больно колоть иголки осыпавшейся хвои, а над головой нависли черные, в темноте, еловые лапы — Семен разрешил себе встать. Но не в полный рост, а пригнувшись. И так, полусогнувшись, от дерева к дереву, двинулся в глубь леса. Сзади перекликались чужие лающие голоса, но спусковой крючок АВС, так и остался не нажатым. Сейчас, ни один, ни даже десяток убитых Семеном фрицев, не сделал бы проще ту задачу, что он сам поставил перед собой. И именно поэтому, пятнадцать латунных патронов остались ждать своего часа в магазине винтовки, поджатые сильной пружиной подавателя.
Еще несколько часов, Чекунову пришлось идти по ночному лесу. Постепенно растворился в крови адреналин, заставлявший сердце гнать кровь по сосудам в бешеном ритме и толкавший усталое тело вперед…
Двигаться становилось все тяжелее и тяжелее, да еще и явственно стали проявляться признаки контузии. Семена подташнивало, кружилась голова.
Однако Чекунов заставлял себя шагать дальше. Он понимал, что иначе, не сможет догнать тягач с прицепом. Отсутствие нормального отдыха и скудное питание, заставляли организм красноармейца работать на износ. И, теперь, на Семена все чаще стало накатываться сонное равнодушие. Мерно переставляя ноги, он шел, сжимая в руке пистолет, взятый у погибшего лейтенанта, еще там у реки. Винтовка давно была закинута на плечо, напоминая о себе лишь тяжестью. Несколько раз Чекунов отдыхал, привалившись к подходящему дереву. Садиться на землю он боялся, опасаясь сразу провалиться в сон. Постояв так несколько минут, боец отталкивался от прохладного ствола и упрямо шагал дальше.
К рассвету Семен стал воспринимать окружающее короткими урывками. Вот он балансирует на скользком стволе, пытаясь перебраться через небольшое болотце, а вот, двигается по песчаному холму, заросшему мелкими соснами, и в ботинках хлюпает уже нагревшаяся влага…
В очередной раз, Семен пришел в себя возле маленького лесного ручья, что извивался по дну неглубокого овражка. Заросли высокого дягиля здесь были вмяты в землю и перемешаны с черной грязью. Казалось, что какой-то неуклюжий великан пытался подняться, случайно упав в мелкий ручеек. Пытаясь зацепиться за скользкий берег, он бился, не в силах найти опору на сырой земле, клочьями вырывая дерн и втаптывая в жижу молодые деревца и кусты. В результате, русло превратилось в большую грязную яму, из которой торчали раздавленные стволы деревьев с содранной корой. Вялое течение было не в силах преодолеть возникшее препятствие, и мутная вода постепенно заполняла образовавшуюся котловину, грозя образовать небольшой бочаг.
Сверху доносились голоса, и Семен различил на общем фоне звенящий дискант Фиры. Разговор шел явно на повышенных тонах. Чекунов потер лицо руками, пытаясь согнать сонную одурь. А когда это не помогло — зачерпнул пилоткой воды и вылил себе на голову. Обжигающе холодная влага потекла по лицу, затекая за воротник, так что Семена даже передернуло в ознобе. Но сон немного разогнало. Красноармеец нахлобучил сырую пилотку, и особо не разбирая дороги, пошагал через овражек, с хлюпаньем вытаскивая ноги из размешанной грязи.
На склоне небольшого холма, среди невысоких сосен, замер "Комсомолец". Машина имела вид усталой, загнанной клячи. Наверное, такое впечатление создавалось еще и потому, что как охромевшая лошадь, тягач накренился на одну сторону. И как отлетевшая подкова, гусеничная лента расстелилась черными траками среди смятой травы.
Перед машиной стояла группа людей в напряженных позах, но Семену бросилась в глаза только Фира, которая яростно жестикулировала, что-то доказывая остальным. Над ней нависал, здоровенный боец, в котором Чекунов узнал артиллериста, приносившего снарядные лотки вместе с сержантом — командиром орудия. Андрей Шилин пытался вклиниться между этими двумя, оттирая Дольскую плечом назад, но Фира отпихивала его в сторону, почти крича на артиллериста. В пылу спора никто не заметил, как Семен подошел почти вплотную, так что стали различимы слова спорящих:
— Я вам еще раз говорю, что раненых в деревне оставлять не буду! Я должна вывезти их к своим. Им нужен врач, нужно лечение — вы это понимаете или нет?!
— Ты говори, да не заговаривайся, пигалица. Тоже, нашелся мне начальничек. Что, хочешь, чтобы все здесь загнулись? — артиллерист смачно выругался. — Ты, дура, хоть понимаешь, что с таким грузом нам фронт не перейти? Сколько мы еще сможем вашу железяку на своем горбу по лесу волочь? Пока сами не сдохнем, или немцы голыми руками нас не возьмут?! Сначала один командир, заставлял с собой пушку волочь, теперь ты еще…
Боец сделал движение, вроде как пытаясь замахнуться кулаком, но тут же напротив него оказался Шилин, отбросивший Фиру себе за спину. На фоне артиллериста, Андрей не выглядел опасным противником, но в его руке была зажата монтировка, и вид увесистой железяки явно отрезвил красноармейца.
Чекунов подходил к группе сзади, и первым его увидел именно Андрей. По расширившимся глазам Шилина, артиллерист понял, что ситуация как-то изменилась и шагнув назад, быстро оглянулся через плечо.
Увиденное, явно не добавило ему радости. Видимо, он решил, что вслед за Чекуновым из леса появится и капитан Анохин, поэтому его взгляд быстро-быстро заметался по сторонам. Однако, по мере того, как Семен подходил ближе, а капитан так и не показался, испуг во взгляде артиллериста постепенно исчезал, сменяясь раздражением.
— Ты где шлялся? — выкрикнул здоровяк, когда Чекунов почти уперся в него. Семен молча смотрел ему в лицо. Глаза артиллериста снова забегали.
— А где был ты? — произнесено это было почти шепотом, но в наступившей тишине вопрос услышали все.
Чекунов не обвинял, не уличал, он просто спрашивал. Но, видимо здоровяк услышал в вопросе что-то такое, понятное только ему одному. Лицо его побагровело, кулаки сжались:
— А ты кто такой, чтобы меня спрашивать?!
Семен промолчал, все так же глядя в бегающие глаза.