Чтение онлайн

— А это что такое?

— Это мне за хорошую учебу выдали.

Папаша разодрал картинку пополам и говорит:

— Я тебе кой-чего получше выдам — плетью из воловьей кожи.

Тут он примолк, только под нос себе бурчал что-то, просидел так с минуту, а после и говорит:

— Выходит, ты у нас теперь фифа надушенная, так что ли? У тебя и кровать с простынками, и зеркало, и даже ковер на полу, а родной отец пускай, значит, со свиньями дрыхнет в старой дубильне. Послал бог сыночка. Ничего, я из тебя эту спесь вышибу. Ишь, важный какой стал, да еще и разбогател, говорят. Это как же?

— Врут они все, вот как.

— Ты, это, не забывай, с кем разговариваешь. Я терпел-терпел, да надо ж и меру знать, — так что ты мне не дерзи. Я уж два дня как в городе, тут только и разговоров, что про твое богатство. И внизу по реке мне тоже про него рассказывали. Я потому и вернулся. Завтра отдашь мне эти деньги — они мне нужны.

— Нет у меня денег.

— Врешь. На них судья Тэтчер лапу наложил. А ты их забери. Они мне нужны.

— Я ж говорю, нет у меня денег. Спросите у судьи Тэтчера, он вам то же самое скажет.

— Ладно, хорошо. Я спрошу. Он у меня мигом раскошелится или я не знаю, что сделаю. Ну-ка, говори, сколько у тебя сейчас в кармане лежит. Давай все сюда.

— Только один доллар, и я хотел…

— Очень мне интересно знать, чего ты хотел — а ну, вытаскивай!

Отобрал он у меня монету, куснул ее, чтобы проверить, настоящая ли, а потом сказал, что пойдет в город виски купить, а то у него, дескать, весь день во рту ни капли не было. А когда вылез на навес, сунул голову обратно в окно и обругал меня за то, что я спеси набрался и нос от него ворочу; и только я решил, что он ушел, как папаша опять в окно вставился и сказал, чтобы я помнил насчет школы, потому как он сядет около нее в засаду и, если я эту дурь не брошу, то вздует меня.

На следующий день он напился, пошел к судье Тэтчеру, обругал его по всякому и потребовал, чтобы судья отдал ему деньги, а тот не отдал, и папаша заявил что отсудит их.

Судья с вдовой сами пошли в суд — просить, чтобы меня отобрали у папаши и отдали кому-нибудь из них на попечение, однако судья у нас был новый, только что назначенный, и старика моего совсем не знал; он сказал, что судам не следует лезть в такие дела и разрушать семьи, что ему не хочется разлучать ребенка с отцом. В общем, пришлось вдове с судьей Тэтчером эту затею оставить.

Папаша до того обрадовался, что прямо места себе не находил. Сказал, что если я не добуду ему денег, так он меня до смерти запорет. Я занял у судьи Тэтчера три доллара, папаша забрал их, напился и чуть не до полуночи колобродил по всему городу — ругался, орал, вытворял бог знает что и бил в жестяную сковородку; ну его и упрятали в кутузку, а на следующий день суд засадил его туда на неделю. Однако папаша сказал, что он доволен, что он своему сыну голова и еще покажет ему, почем фунт лиха.

А когда его из тюрьмы выпустили, новый судья заявил, что намерен сделать из него человека. Привел он папашу в свой дом, одел во все чистое, усадил завтракать со своей семьей, и обедать, и ужинать тоже, в общем принял, что называется, как родного. А после ужина судья долго толковал с ним об умеренности, так что мой старикан расплакался и сказал, что был дураком, который пустил свою жизнь псу под хвост, но уж теперь он начнет жить заново и станет человеком, за которого никому краснеть не придется, и надеется, что судья поможет ему, не станет смотреть на него свысока. Судья сказал, что готов обнять его за такие слова и сам расплакался, и жена его тоже; а папаша заявил, что никто его раньше не понимал, и судья сказал, что верит этому. Ну, мой старик начал объяснять, что для падшего человека сочувствие — первое дело, а судья с ним согласился, и оба они еще немножко поплакали. А когда пришло время спать ложиться, папаша встал, протянул перед собой руку и говорит:

— Посмотрите на нее, джентльмены и все леди; коснитесь ее и пожмите. Это рука, которая была рукой свиньи, но больше она не такая, теперь это рука человека, который начал новую жизнь и скорее умрет, чем вернется к старой. Поимейте в виду эти слова и не забывайте — это я их сказал. Теперь это рука чистая, пожмите ее, не бойтесь.

Ну, они ее, конечно, пожали друг за дружкой, все, кто там был, и каждый пустил слезу. А жена судьи даже поцеловала ее. Потом мой старик дал обет нипочем больше не пить, — судья все за ним записал, а папаша под этим делом крестик поставил. А после этого его отвели в прекрасную комнату для гостей, да только ночью на него жуткая жажда напала, так что он вылез на крышу веранды, спустился с нее по столбу, обменял свой новый костюмчик на бутыль дешевого пойла, влез обратно и от души повеселился; а когда стало светать, он, пьяный, как сапожник, снова полез на крышу, сверзился с нее и сломал руку, да еще и в двух местах — и уж было замерз там до смерти, но после рассвета кто-то на него наткнулся. А когда они пошли взглянуть на комнату для гостей, оказалось, что по ней плавать можно — был бы лот, чтобы глубину промерять.

Судья здорово обиделся. Сказал, что, как он себе понимает, моего старика если и можно исправить, то только хорошим зарядом картечи, а другого способа он, судья, не видит.

Ну вот, старик мой довольно скоро поправился и опять принялся за свое. Первым делом он затеял судиться с судьей Тэтчером, чтобы тот ему деньги отдал, а следом взялся за меня, пытаясь отвадить от школы. Пару раз он меня изловил и отколошматил, но я все равно продолжал ходить туда и научился увиливать от него и удирать. Раньше-то меня в школу не шибко тянуло, но теперь я решил, что буду ходить в нее исправно — папаше на зло. Суд не спешил — походило на то, что до разбирательства дела они там и вовсе никогда не дойдут, так что я время от времени занимал у судьи два-три доллара и отдавал их, чтобы избежать взбучки, папаше. Получив деньги, он каждый раз напивался, а напившись, каждый раз куролесил по всему городу и его каждый раз сажали в тюрьму. Папашу это устраивало — самая подходящая для него была жизнь.

Он все время слонялся вокруг дома вдовы Дуглас и, в конце концов, она сказала папаше, что если он это дело не оставит, ему придется несладко. Ну, тут уж он совсем взбеленился. Заявил, что покажет всем, кто Геку Финну хозяин. И как-то весной выследил меня, изловил и увез в ялике на три мили вверх по реке, а там пересек ее и высадился на лесистом иллинойском берегу, в таком месте, где не было никакого жилья, а только одна сложенная из бревен хижинка стояла в лесу, да в таком густом, что найти ее, не зная, где она, было никак невозможно.

В ней он меня и держал все время, не давая никакой возможности сбежать. Мы жили в старой лачуге, дверь папаша всегда на замок запирал, а ключ прятал на ночь под подушку. У него было ружье — спер где-то, так я понимаю, — и мы охотились, ловили рыбу, тем и жили. Время от времени, он уходил на три мили вниз, к переправе, и там обменивал рыбу и дичь на виски, а после приносил его домой, напивался и приятно проводил время, лупцуя меня. Вдова, в конце концов, выяснила, куда я заподевался, и прислала одного человека, чтобы тот попробовал меня забрать, но папаша шугнул его, пригрозив ружьем, да я в с скором времени и привык к такой жизни, все в ней было хорошо — кроме побоев.

Жизнь была неспешная, приятная — лежишь день-деньской да покуриваешь — или рыбку ловишь и никаких тебе учебников. Прошло два месяца с лишком, одежда моя вся изодралась, запачкалась, а я перестал даже понимать, что уж мне так нравилось у вдовы — там и умываться надо было, и есть с тарелки, и причесываться, и ложиться по часам, и вставать по ним же, и с книжкой какой-нибудь ко мне вечно приставали, да еще старая мисс Ватсон меня все время пилила. Возвращаться туда я больше не хотел. Ругаться я у вдовы почти разучился, потому как ей это не нравилось, а тут опять начал, — папаша ничего против не имел. В общем, с какой стороны ни взгляни, жизнь в лесу была самая что ни на есть приятная.