Чтение онлайн

В солдатском баре, где по вечерам можно было выпить бутылку безалкогольного пива, стоял телевизор, по которому часто показывали сообщение об августовском путче в Москве, но только в начале сентября Бориса вызвали на ковёр к полковнику. Со слов всезнающего Ивана, «этот полковник забраковал уже несколько русских. Один из которых на вопрос о возможной войне с СССР обещал идти убивать коммунистов». Зайдя в просторный кабинет, наш кандидат в легионеры увидел перед собой поджарого офицера с благородной сединой на висках и уже знакомого толстого капрал-шефа из гестапо, который и переводил их собеседование. После нескольких явно формальных вопросов полковник, прищурившись, спросил: «А не стыдно ли вам, лейтенанту Красной Армии, будет служить в чине простого солдата?» Видимо это и был тот самый каверзный вопрос! На что Борис, почти не задумываясь, выпалил: «Я слышал то, что профессиональные солдаты на Западе ничем не хуже советских молодых офицеров!» Этот ответ так пришёлся по душе французскому полковнику, что тот, покраснев в лице от удовольствия, выпалил сильно прокуренным голосом: «Карашо!» – это, должно быть, означало «Хорошо!». В конечном счёте в центре была отобрана очередная группа из сорока четырёх волонтёров для отправки в учебный полк, и в их составе был Борис, тогда как москвича Ваньку продержали на две недели больше, но и он всё-таки прорвался.

Забегая вперёд, нужно сказать, что ровно через пять лет из этих сорока четырёх добровольцев на выходе осталось только два легионера, т. е. тех, кто вышел на гражданку по истечении контракта. Где-то четверо или пятеро продолжили службу, дослужившись до сержантов, тогда как все остальные дезертировали. Дело было в том, что после открытия так называемого «железного занавеса» в легион в основном хлынули представители стран Восточной Европы. Когда-то после 1-й Мировой войны приходило много русских, от рядового до генерала, но все они начинали службу с нуля, а после 2-ой Мировой в легионе мирно сосуществовали эсэсовцы из Германии и русские, как правило, из числа бывших военнопленных или власовцев. Борис был одним из первых ласточек так называемой третьей волны, когда в конце прошлого двадцатого века в легионе снова закрепились русские и китайцы. Основной причиной тому было то, что представители этих национальностей меньше дезертируют, ибо отступать им явно уже некуда… позади Москва, которая, как известно, «слезам не верит», и её брат Пекин! Одним прекрасным утром взвод новобранцев был построен на плацу, где уже несколько дней проводили строевые упражнения с поворотами налево, направо и кругом на французский манер. В этот день им был представлен их командир из учебного полка в чине прапорщика, но на французском языке это звучало куда благозвучнее: адъютант, по фамилии Менар. Этот адъютант был высокого роста, краснолицый, с широкими скулами, глазами, как у филина, навыкат и таким же хищным крючковатым носиком, из парашютистов, что было не очень-то приятно. Если верить всезнающему Ваньке, то «эти самые парашютисты Иностранного легиона, что базируется на Корсике, – все сплошь и рядом конченые отморозки, а уж про их начальство и говорить не приходится». В последующем Ванькина характеристика полностью подтвердилась. В их взводе было около десятка знающих французский язык, которых выбрали из граждан некоторых стран, где говорят на французском, а на самом деле это были, как правило, граждане Франции, совершившие по глупости мелкие преступления и получившие выбор вместо тюрьмы попробовать себя в легионе. Также было три португальца, куча поляков, чехов, венгров, румын, пару немцев и по одному представителю от Англии, Австралии, Болгарии и Бориса из СССР. Его могли бы и не выбрать, т. к. при нём, кроме справки из консульства в Варшаве, никаких документов не было, но видимо решающую роль в его судьбе сыграли его личные данные и нелегальное перемещение по Европе, а также офицерское прошлое. Учебный полк Иностранного легиона уютно расположился в пригороде городка Кастельнодари, что около подножия Пиренейских гор, и представлял собой добротные казармы, в которых легионеры жили по пять человек на комнату с душевой. Также в нём имелась шикарная столовая для рядового состава и ресторан для сержантского состава. Тогда как офицеры вообще обедали во дворце 15-го века с видом на сад – подобный шик мог себе позволить лишь французский король в своём Версале. Помимо трёх учебных рот, в полку проводилось обучение на капралов, на сержантов, секретарей, механиков и на поваров. На другие нужные в военном деле специальности легионеров отправляли учиться во французскую армию. В столовой кормили всех одинаково и не хуже, чем в обычном ресторане для гражданских лиц. На завтрак им подавали свежие булки, масло, варенье и кофе с молоком, что каждый черпал себе в чашку из больших кастрюль, тогда как на обед и на ужин обычно был салат из авокадо с креветкой под соусом, котлета с макаронами, десерт (от мороженого до пирожного). Разница была в том, что настоящим легионерам можно было ещё пропустить пару стаканчиков пива или даже вина, а новобранцам только лимонады, от кока-колы до фанты, но зато вволю и без всяких ограничений.

И вот наконец-то взвод новобранцев был построен перед зданием трёхэтажной казармы третьей «жёлтой» роты: её командир ездил на внедорожнике с жёлтым флажком, тогда как другие роты (компании) украшали себя прочими цветами радуги. Здесь же произошло их первое, не совсем приятное, знакомство с непосредственным начальством из самого низшего звена, представленного тремя функционерами капралов, которых в народе называли презрительным «фут-футы» польской национальности и четвёртым «фут-футом» англо-африканской расы или просто негром по кличке Монзор. Фут-футы – это особая категория людей из легионеров, прошедших четырёхмесячный курс молодого бойца, по истечению которого они должны были пробыть функционерами капралов следующие восемь месяцев. После чего им позволялось досрочно пройти двухмесячное обучение на настоящего капрала. В общем, эти блюдолизы должны были проскакать тут по горам, как козлики, целых четырнадцать месяцев. Тогда как порядочный легионер, пройдя курс молодого бойца, с чистой совестью уходил по распределению в войска Иностранного легиона, где его ждала не самая плохая жизнь, с разницей, что учиться на капрала его отправят минимум через два, а то и через три года. В те годы это было важно, ибо разница в зарплате между легионером и капралом составляла почти в два раза больше, а во время заграничных командировок эту разницу можно было помножить на три. Тем более что капралам не положено было заниматься уборкой помещений и прочим тяжким трудом.

То, что говорил негр со своим лондонским акцентом, понимал только австралиец, англичанин и, может быть, немец, владевшие этим языком, тогда как поляков с их тупорылым языком понимали все остальные волонтёры, включая и Бориса. Их речь сводилась к тому, что новоприбывшие – это не кто другой, как собаки, и с ними будут обращаться как со зверьём, т. е. будут гонять и драть по семь шкур с каждого. Легионерам из числа франкофонов ничего из такого плохого представления как бы слушать и не полагалось. По команде весь взвод бегом поднялся на этаж, где каждому новобранцу определили его кровать, около которой велено было стоять по стойке вольно или смирно всё свободное время, все последующие четыре месяца учебного процесса. Быть может, в других учебных взводах правила поведения были мягче, но во взводе адъютанта Менара было именно так, что волонтёр не мог сидеть без дела на табуретке и тем более, упаси его бог, лечь на кровать. Он должен стоять около первой кроватной ножки и хором вместе со всеми учить французский язык, да так, чтоб у него от зубов отскакивал Кодекс легионера, и, как вода горного ручья, изливались песни Иностранного легиона. Для этого в этот же день всем новобранцам были розданы сборник песен, которые надо было петь, петь и ещё раз петь. После команды «Отбой» изучение песен с фонариками в руках продолжалось порой до утра. А утром, когда голова совсем не соображает, и ты видишь отца-командира сквозь призму помутнённого сознания, то начинается строевая подготовка, в которой взвод должен порадовать его исполнением очередной песни. Благо, что марш Иностранного легиона не такой быстрый, как во французской или советской армии, и чем-то напоминает своей медлительностью движение по песчаным дюнам, что можно немного вздремнуть на ходу и продолжать горланить очередной текст легионерской песни, смысла которого ты совершенно не понимаешь. Так продолжалось несколько дней, разве что волонтёры получили многочисленные комплекты обмундирования: майки, трусы, гимнастёрки и панталоны, на которых, стоя около кровати, должны были вышить свой войсковой номер и идеально, вплоть до миллиметра, сложить одежду в свой персональный шкаф. Ночью звучала команда «Подъём!», и фут-футы выбрасывали из шкафов всю идеально сложенную одежду в коридор до кучи, и до утра надо было выбрать свою одежду и по-прежнему идеально сложить в своём шкафу. И пока все не сложат свою одежду в шкафы, то все остальные волонтёры будут стоять по стойке смирно, исполняя очередную песню. Если кому казалось, что это ад, то на самом деле это были всего лишь цветочки, ибо в обеденные часы новобранцы могли спокойно поесть, вдоволь напиться кока-колы и набить свои карманы белым хлебом, чтобы хоть как-то, забывшись на время в еде, снять стресс от такой жизни. Всё стало гораздо хуже, когда взвод был переведён на целый месяц на ферму, расположенную в Пиренейских горах. Это действительно была когда-то чья-то ферма, т. е. в ней имелся дом хозяина, в котором жил командир взвода адъютант (прапорщик) Менар, исполнявший роль Господа Бога, и два его сержанта-архангела – по стечению обстоятельств первый добрый, а второй злой. Добро, как правило, плохо запоминается, и поэтому про доброго сержанта и говорить как бы нечего. Тогда как про злодея по фамилии Модит (в переводе «проклятый») будет, что ещё рассказать.

Даже сам адъютант Менар, зная особые наклонности своего злого заместителя, любя называл его мон Моди Садик, т. е. «мой проклятый садист»! На ферме был большой металлический ангар, в прошлом используемый как сеновал, и на весь холодный октябрь там расположился личный состав взвода, и там же был для них и учебный зал, и столовая. Стоит сказать, что в октябре в Пиренейских горах на высоте восемьсот метров над уровнем моря не так уже было и тепло. Именно тут надо было очень хорошо выучиться военному делу, чтобы по окончании этого мероприятия получить заветную Белую Кепку легионера и настоящий зелёный берет. Если раньше, находясь в расположении учебного полка, командование взвода хоть немного, но всё-таки стеснялось напрягать вверенный ему личный состав, из страха, что кто-то из новобранцев может сигануть через невысокий забор, и потом его ищи-свищи в городе. Тогда как тут, на ферме, если хочешь, то беги по лесам и по горам, но всё равно внизу тебя поймает военная полиция, и хочешь-не хочешь, но все четыре месяца учёбы всё равно тебе придётся испытать всё, что для тебя уже предопределено! Самое страшное испытание было едой, т. е. всё обеденное время личный состав взвода должен был петь песни или учить хором французский язык, и внезапно давалась команда «Миска», т. е. за пять минут надо было всё содержимое обеда проглотить, а всё несъеденное также по команде выбрасывать в мусорный ящик.

Борису круто повезло, потому что он с раннего детства умел хорошо готовить еду, тогда как адъютанту Менару вдруг захотелось отведать русской кухни. Также учитывался тот факт, что у этого русского не было во взводе земляков, с которыми он мог поделиться продуктами с кухни. После тестового испытания его назначили поваром взвода. Конечно, и ему приходилось маршировать и бегать по утрам десятикилометровые марш-броски, но большее время он всё же проводил на кухне, что вызывало, в свою очередь, ненависть у венгров и у одного чеха, которые не могли ему простить трагические события пятьдесят шестого и шестьдесят восьмых годов. Про то, как Борис лакомился всевозможными сырами, ветчинами и прочими деликатесами своего собственного производства по рецептам из «Книги о здоровой и вкусной пище» под редакцией самого А. Микояна, что шли на стол «Богу-отцу» и его «архангелам», сильно распространяться не стану. Что же касается всех остальных узников фермы, то первыми «крякнули» немцы: порой по ночам их можно было увидеть роющимися в поиске пищи около помойного ящика. Потом они двинулись в бега, но уже следующим утром их доставила обратно военная полиция, и тем самым они сделали свою жизнь ещё хуже. Помимо песен типа «Вот она, кровяная колбаса, для всех, кроме бельгийцев, которые стреляют в зад», «Против вьетнамцев, против врагов…» и прочих шедевров шансона, написанных под такты эсэсовских маршей дивизии «Мёртвая голова», новобранцы каждое утро пробегали налегке десятиметровую дистанцию по горам, то вверх, то вниз.

В почёте также были ежедневные строевые упражнения с оружием и даже тактика перемещения в шеренгу по открытому полю перед лицом воображаемого противника. Раз в неделю был восьмикилометровый забег с полным снаряжением, т. е. с рюкзаком, но пока без автомата. Справедливости ради стоит признать, что по воскресеньям личный состав не кантовали и даже позволяли в кредит взять несколько бутылок настоящего пива, шоколад и печенье. Каждое утро после пробежки и принятия душа имело место построение личного состава по стойке смирно, которое длилось до тех пор, пока его величество адъютант Менар не соизволят допить свою чашечку кофе и выйти к народу.

Звенящая тишина в горах, где тихо падает белый снег, покрывая собой легко одетых легионеров, застывших в строю, и если кто вдруг пошевелится, то из тёплого барского домика не спеша выходит лёгкой походкой сержант Моди Садик и на ходу так же не спеша надевает лайковую перчатку на свои белоснежные пальчики. Улыбнувшись в глаза своей жертве своими белёсыми глазами, он бьёт наотмашь в скулу провинившегося бедолаги. К слову, получить удар кулаком было куда приятнее, чем пощёчину. Помимо зуботычин, которые раздавались налево и направо, сержант Моди Садик очень любил устраивать дикие кавалерийские бои, когда одна половина взвода верхом на другой половине не на шутку месили друг друга. На десерт предпочтение отдавалось «расстрелам», которые проводились после чистки автоматов. Проверив чистоту автомата при помощи ватки на палочке, он организовывал построение восьми или десяти человек и кого-то обязательно «расстреливал». Если это был немец, то он, стоя с завязанными глазами на коленях под дулами автоматов, должен был крикнуть: «Хайль, Гитлер!» – тогда как румыны кричали: «Здравицу Чаушеску», а без русского вообще «расстрелы» потеря ли бы всякий шарм. Поэтому Бориса с его кличем «За Сталина!» «расстреливали» настолько часто, что он потерял им счёт, и в самом начале ему это дело очень не нравилось, особенно момент, когда лязгали затворы автоматов и раздавались щелчки, но со временем он к этим экзекуциям как-то попривык.

За этот голодный и холодный месяц доведённые бессонными ночами до исступления новобранцы появление сержанта Моди Садика и тем более адъютанта Менара воспринимали как явление Христа народу, т. е. с чувством ужаса и приступом бесконечной любви. Товарищ Сталин мог бы им только позавидовать! Но всему и вся приходит когда-то логический конец; этот очень неприятный месяц завершался трёхдневным маршем имени Белой Кепки. Эти три дня марша по хребтам Пиренеев были не из лёгких, но это было куда легче, чем быть под ежедневным гнётом отцов-командиров. А тут знай себе топать и топать да любоваться величием матушки-природы в Пиренейских горах! В дороге каждый кормился сам из своего обеденного рациона, а по вечерам на биваке у легионерского костра многонациональный коллектив устраивал импровизированные концерты для своих командиров. Там пелись польские песни, немецкие, и от русского песню «Катюша» и «Калинку-малинку» тоже им подавай.

По окончании марша в полночь при свете факелов личный состав, как в религиозном экстазе, хором прочитал присягу «Кодекс легионера» и надел на себя эти самые заветные Белые Кепки и на утро был перемещён в расположение учебного полка, где впервые был представлен своему командиру роты. Вместе с этим строгий режим воспитания стал слегка умеренным, т. е. в свободные минуты новоиспечённые легионеры могли учить песни, не стоя около кровати, а просто сидя на табуретках, и по ночам стало поменьше ночных тревог. Но зато боевая подготовка только усилилась, и, помимо ежедневных забегов с рюкзаком или без него, добавилось преодоление полосы препятствия, которое само по себе было не из лёгких. Естественно, что сержант Моди Садик каждый раз проявлял себя, устраивая всякого рода хохмы в виде демонстрации приёмов боевого единоборства типа самбо с отработкой их на своих подчинённых, но самой любимой его забавой была яма на полосе препятствий. Эта самая яма со стенками из бетона была восемь метров длиной, три шириной и около двух глубиной, в которую боец, проходящий полосу препятствий, должен был с разбега прыгнуть и, разогнавшись внутри ямы, с подскока вылезти наружу. Моди Садик по привычке загонял в яму одновременно весь взвод, а потом объявлял построение наверху. Со стороны это зрелище напоминало средневековое изображение огромного котла, из которого выпрыгивали ошпаренные грешники, а чёрт их загонял туда-обратно снова и снова. И вот когда уже силы у всех были точно на нуле, и измотанные по самое не могу люди чуть ли не молили о пощаде, звучала очередная команда на построение, и вот тогда каждый был сам за себя, пытаясь выбраться наверх буквально по головам своих товарищей. Скорее всего, все эти методики были занесены в легион ещё в далёкие послевоенные годы, когда большая часть легионеров состояла из недобитых эсэсовцев, что не успели бежать в Латинскую Америку и прятались здесь от Нюрнбергского трибунала, и их как пушечное мясо использовали для подавления освободительного движения в Индокитае. Однажды на главный праздник легиона «Камерун» привезли из Германии несколько полных автобусов холёных недобитых фашистов, с которыми надо было пить пиво и петь эсэсовские марши. Один из этих недобитых фашистов сказал тогда: «Эти русские очень странные люди. Они прошли войну, концлагеря и уже во Вьетнаме по вечерам грустно пели свои печальные песни, а под утро… стрелялись». Справедливости ради стоит сказать, что наряду с нацистскими маршами в легионе исполнялся на французском языке наш русский «Казачок» как наследие от 1-го Кавалерийского полка иностранного легиона (1er REG), сформированного белоказаками в начале 20-х годов прошлого века. По сведениям легионера Е. Недзельского, «большой популярностью в Бейруте пользовалась и гарнизонная музыкальная команда, состоявшая в основном из русских легионеров. Русские песни звучали в домах местной знати, на различных торжественных мероприятиях, вызывая понимание и сочувствие к людям, потерявшим свою родину. Впоследствии хористы команды были откомандированы в распоряжение городского капельмейстера и стали гордостью и достопримечательностью Бейрута».

В принципе ничего такого особенного в военной подготовке Иностранного легиона вообще не наблюдалось, и всё сводилось лишь к выработке у подчинённых страха перед начальством и к бегу на выносливость. Хотя, быть может, в этом отцы-командиры были и правы. Каждый день, как заклятье, произносилось: «Никакой инициативы! Если нет приказа, то стой и ничего не делай. Жди сержанта!» Худо ли бедно, но уже на четвёртом месяце, благодаря их зверской методике обучения, Борис уже хорошо понимал французскую речь и даже мог кое-что и сам сказать по-ихнему. Ваньке повезло больше, так как он пришёл в Кастельнодари двумя неделями позже, другим этапом, и в его взводе командование было не из парашютистов, и потому воспитание было куда либеральнее, без всяких садистских методик. Стоит сказать, что новобранцам в течение четырёх месяцев обучения была категорически запрещена любая связь с родными и близкими. И только благодаря какому-то бравому эстонцу, который, будучи легионером, работал как врач-дантист в медпункте учебного полка, Борису удалось передать весточку для матери, а то она, сердечная, чуть было с горя умом не тронулась, посещая даже ясновидящих и прочих шарлатанов, пытаясь выведать у них новости о сыне.