Чтение онлайн

— Костюм, к счастью, цел, — сказал он, выйдя на берег. И быстро взглянул на Надю.

Наверно, это было смешно, когда он там болтался. Не снимая шлема, он снова спустился в озеро и пошел, теперь вдоль другой стены. Здесь было мельче, и, пройдя метров десять, он увидел у стены останец известковой коры. Он белел на черной воде и был похож на ледяной заберег. Алик влез на него. К покрытой глиняными бородавками стене была прилеплена точка.

— Идти? — крикнула Надя.

Свет ее фонаря серебрил рябь на воде между черными сталактитами.

— Сейчас! — крикнул Алик. — Здесь лодка.

Оранжевая, с черными заплатами лодка лежала на том конце останца. Алик потрогал ее дряблый борт, взял из грязной жижи на дне мехи и подкачал.

Что-то крикнула Надя.

— Сейчас! — Он кинул лодку на воду. Она громко шлепнула днищем.

Под сталактитами пришлось лечь. Надя стояла по пояс в воде, держа в руке фонарь. Она подала рюкзак и вскарабкалась в лодку,

— Замерзли? — спросил Алик.

— Немного. — Губы ее были бесцветны.

Когда свод поднялся, Алик встал на колени и начал грести одеревеневшими руками, Надя лежала, положив голову на борт. Водила глазами по потолку, по выплывающим из темноты сталактитам, по Алику.

— А здесь и записывать нечего, — сказала она. — Все заплыло натеками. Хорошо.

Лодка мягко ткнулась в глину. Они вышли на отмель. Надя выжала перчатки.

— Проголодались, наверно? Половина первого уже.

Они сняли гидрокостюмы. От обоих валил пар.

— Все равно все сырое, — сказал Алик. — Конденсация.

Надя кивнула.

— Лев с Игорехой уже заработали по ревматизму и радикулиту.

— А вы?

— Я еще нет. — Она жевала хлеб с салом. — Где вы поселились?

— На Карантинной улице. Это в Старом городе.

— Я приехала в Симферополь и тоже сначала жила в углу. А потом мама поменяла квартиру на Симферополь, и я снова стала маленькой девочкой, которой нельзя приходить домой позже двенадцати.

— А сейчас?

— И сейчас с ней.

— И все в порядке?

— Да нет, не особенно, Игорь, он очень хороший, и мама тоже, они оба так стараются, чтобы все было хорошо, и так великодушно жертвуют мной друг для друга. Летом мы в поле, а зимой трудно. Игореха уезжает иногда на неделю-другую в горы, и мама искренне огорчается, беспокоится; но когда он уезжает, сразу видно, что ей легче. Для нее снова все как раньше — она и я. Потом он возвращается, привозит ветки цветущего кизила, мама радуется, но сразу же появляется прежняя напряженность... Прямо завидуешь иногда Льву, у которого никого нет, правда!

Алик растерянно молчал. Такая откровенность обязывала к откровенности, а этого он не умел.

— Это у всех так, — сказал он.

— Если б было как у животных: дети вырастают и уходят. И все, никаких сложностей.

— Это вы говорите, пока у вас нет детей, — сказал он. — А что вам мешает снять квартиру?

— А мама?

— Ну, а Игорь?

— У Игоря есть работа. А у мамы только я.

— А вы сами?

Она засмеялась.

— Лучше все-таки пострадать самой, чем знать, что кто-то страдает по твоей вине. Так спокойнее. Мне вообще чужие переживания кажутся значительнее, чем свои собственные. Не могу, например, видеть, когда кто-нибудь плачет, — ой, это ужасно! А он, может быть, плачет из-за пустяка, правда? Бывает же, что из-за пустяка. Я по себе знаю. И все равно не могу.

Алик молчал.

Они уложили рюкзак и пошли дальше.

Воды теперь стало меньше, и они быстро дошли до конца отснятого участка, до восемьдесят восьмой точки.

— И все на сегодня, — сказала Надя. — Я даже не очень устала. А вы?

— Я тоже. Знаете, я думал, что будет труднее, и боялся опозориться.

Ему хотелось быть откровенным.

— Что вы! — сказала Надя. — Для человека, который первый раз в пещере, вы держались совсем даже молодцом. Я сначала подумала, что вы умеете только рассуждать. А я люблю ребят, которым можно довериться. Чтобы ни о чем не думать, а идти следом и знать, что все будет в порядке.

Игорь, Юрочка и Лев сидели около примусов и сушили носки.

— Все нормально? — спросил Игорь.

— Да, — сказал Алик небрежно.

Надя села рядом со Львом и стала греть руки. Игорь вдруг обернулся.

— Юра! Вставай, ну что такое!

Юрочка, пробурчав что-то, вылез из мешка и, кашляя, пошел к речке, волоча ноги и наступая на концы провода, которым он зашнуровывал ботинки.

Алику хотелось спать; и как только Игорь, Лев и Юрочка ушли, он залез в мешок и закрыл глаза. Надя еще долго что-то делала: ходила, гремела кастрюлями.

В глаза светили два фонаря: один ближе, другой дальше. Алик сел в мешке.

— Мой командир, они спят! — услышал он голос Льва. — Синьоры, где пища? Где вкусная, питательная пища, горячая притом?

— Убери свет, — сказал Алик раздраженно.

Он зажег свечу. Надя лежала с открытыми глазами.

— Сколько прошли? — сказала она хрипловато.

— Девяносто шесть точек. — Игорь сел возле нее на корточки. — Метров восемьсот пятьдесят.

Громко насвистывая, Алик вылез из мешка и начал обуваться.

Когда он вернулся с речки, горели примусы. Пахло резиновым клеем: Юрочка латал дыру на плече гидрокостюма. Лев стоял возле аптечки, мазал зеленкой руку.

— А так участок неплохой, — говорил Игорь. — Он мне чем-то напомнил «Оранжевую». Скажи, Лев? После девяносто третьей точки «гидры» можно снимать. Сухо, как на Пушкинской.

Они поднялись в зал. Лес сталагмитов и конус глыбового навала посредине. Сняли гидрокостюмы. Пока Алик обходил стены, меряя трещины, Надя взобралась на глыбы. Зажужжал психрометр.

— Ой, какие здесь натеки! — крикнула она. — Сиреневые, гляньте!

Она сбежала вниз.

— Мертвая красота, — сказал Алик. — Эти ваши сталагмиты напоминают мне кости.

— А вам не странно, что мы до сих пор на «вы»? — спросила она. — А мне почему-то нравится, когда люди на «вы». Так хорошо и грустно вспоминать, когда мы с Игорехой были на «вы» и здоровались за руку. А почему? — спросила она вдруг и удивленно посмотрела на Алика.

Дальше был просторный сухой коридор. Под ногами мягкая, как зола, пыль. Темные отвесные стены — как стены домов. Потолка не видно — это небо там, вверху, черное, беззвездное небо. Это город. Ночной средневековый город. И они идут вдвоем, она и он. Она примолкла и крепко держится за его руку. А потом вскрикивает и прижимается. Выступив из темной ниши, стоит, загородив дорогу, стражник, в латах. Расставленные суставчатые ноги, опущенное забрало с запотевшей от дыхания решеткой, выпуклая двустворчатая грудь... Огромный железный кузнечик, опирающийся на копье. Надя тяжело дышит. Алик гладит одной рукой ее мягкие волосы, а другую опускает на ручку меча. Скрипит железо. Стражник поднимает меч, тускло взблескивает под фонарем лезвие. Алик отодвигает Надю; раскинув руки, она прижимается спиной к гранитным валунам стены...

И вдруг быстро, обдав лицо холодным ветром, все рушилось. Через два-три дня все это кончится, Останутся воспоминания. Останутся ее сожмуренные в смехе глаза, ее рука в его, когда он помогает Наде слезать с уступа, запах шалфея с освещенных низким солнцем откосов шоссе — длинными вечерами, под тиканье часов, и утром, когда бреешься и смотришь на свое мятое, опухшее лицо в резком свете... И будут иногда встречаться: «Ну, как жизнь?» — «Да так, понемногу», — будут стареть...

— Ну, как дела? — крикнула Надя.