Приключения англичанина
Шрифт:
Я сидел на унитазе, разинув рот, – ну и дела, ничего себе. Сунул руку в холщовый мешочек, висевший в углу, и не заметил (настолько обалдел от услышанного), что вместо обрывка газеты вытащил листок наждачной бумаги, кем–то коварно вырезанный по обиходным размерам. Ощутив трение крупных корундовых крох о ягодицу, вскрикнул! Голоса за дверью умолкли, потом Людмила Сергеевна спросила укоризненно: «Опять ваши дурацкие шутки, Николай Петрович?» «Не пойму, ты это о чем, Сергеевна?» – ласково отвечал Николай Петрович [18] .
18
*К тому времени я уже несколько раз прочитал отцовскую рукопись, неизменно испытывая при чтении крайне противоречивые чувства.
Нет–нет, я не обольщался, то есть понимал, что отец действительно мог быть всего лишь чудаковатым штурманом дальнего плавания и сочинять эти новеллы, ну не знаю, в свободное от вахты время, от скуки. Вариант скорее забавный, чем обидный.
С другой стороны, я задавался вопросом: а какие, собственно, блага сулит мне принадлежность к древнему англо–шотландскому роду, если бы удалось подтвердить таковую документально? Подданство, что ли, получу британское? Или замок родовой в личную собственность? Но где искать документы? И если искать, то неужели на основании лишь новелл невразумительных? Даже не смешно. И все же я верил, верил, что новеллы написаны не от фонаря, что каждая представляет собой беллетризированный исторический источник,и с большим трудом сдерживался, чтобы не похвастаться перед друзьями своим происхождением.
И вот вдруг оказалось, что Тобиас – тоже англичанин! Правда, в отличие от меня он даже не догадывался, кем по национальности был штурман дальнего плавания (невероятное, конечно, совпадение) Филипп Ферн, его родитель, и какая трагическая судьба постигла этого члена коммунистической партии Великобритании, в тридцатых годах попросившего в СССР политического убежища, а в сорок восьмом обвиненного в шпионаже…
Когда голоса на кухне отзвучали, я выскользнул из ниши, преисполненный искреннего сочувствия к Тобиасу, потому что он же был такой благополучный, такой румяный и синеглазый, и главное, цельный… цельный как… как дубовый бимс! был чемпионом школы во всех видах спорта, и точные дисциплины тоже легко ему давались, и вот я представил, каково ему будет однажды осознать свою инаковость, свое от всех отличие со знаком минус… Сын репрессированного англичанина – с ума сойти. Дуб, молнией расщепленный! Нет уж, пущай как можно дольше пребывает в неведении относительно анкетных своих данных, пущай плотничает покамест на свежем воздухе, а там посмотрим.
Мы подружились в пятом классе, заметив друг за другом склонность (потребность?) рисовать на обложках учебников чернильные тщательнейшие парусники. Теперь я понимаю, это в нас аукалась генная память! Получили также объяснение и необыкновенная легкость, с которой он овладел английским, и безупречное его произношение – преподавательница ему завидовала!
Сколько я его помнил, он сразу после уроков (а по выходным и с утра) спешил в яхт–клуб, где проявлял необыкновенную расторопность в обращении с парусами и завидную усидчивость на теоретических занятиях. Но однажды угораздило его ввязаться в потасовку клубных ровесников – кого–то с проломленной башкой спихнули с пирса. Правые и виноватые были из клуба исключены, в том числе и Тобиас.
Вот тогда Николай Петрович и подарил ему возможность плотничать и предаваться мечтам о том, как будет он впоследствии бороздить золотое мазутное устье и фиолетовый Финский залив на собственном судне водоизмещением в целую тонну!
И Тобиас принялся плотничать. Но сперва шуганул чаек и ворон на все четыре стороны неба и повыдергал плевелы вокруг судна, а лягушата сами отступили, попрыгали в Лахтинское свое болото. Затем приступил к дотошному осмотру корпуса: острием ножа вонзался в каждый квадратный сантиметр поверхности, выискивая участки, проникнутые гниением, каковые безжалостно вырезал, намереваясь заменить вставками древесины здоровой и не хуже качеством.
Тяжело было Тобиасу – тетка на низкооплачиваемой работе из сил выбивалась, чтобы обуть и одеть племянника, не могла она выделить ни рубля на покупку, скажем, плотницких инструментов или добротных, в меру просушенных ясеневых досок для выделки гнутых шпангоутов или достаточного количества шпона для обшивки. И тогда Тобиас нанялся на почту доставщиком телеграмм. Бегал по улицам с бакенбардами пены на румяной физиономии. А вечерами (и до помрачения зениц) готовился к вступительным экзаменам в мореходку. Уже в облаке обморока штудировал справочники по старинному судостроению, читал–читал и вдруг ушибался лбом о плоскость стола – не просыпался, какое там – сразу начинало грезиться бревно горного вяза, вожделенное для изготовления киля, – и крепок был сон, как это бревно.
А по выходным на территории лодочной станции помахивал топориком, купленным на свои, кровные.
Да, туговато ему приходилось, и все же работа спорилась. Николай Петрович снабжал его останками доисторических плавсредств, каковые находил в зарослях рогоза вдоль течения Большой Невки. Из этих сомнительных по прочности материалов построили они над судном навес, приладили стены – получился сарай или, говоря грамотнее, эллинг, внутри коего Тобиас в охотку рубил, долбил, строгал, пилил, сверлил, а впоследствии собирался циклевать, шпаклевать, смолить, белить…
Помогал ему и я чем мог и как умел. Утомленные, усаживались мы на бревнышко, перекуривали и во все глаза озирали горизонт залива.
О время, о Нева золотая, мазутная, вечно блистающая и впадающая в синий, зеленый, лазурный, а главное, открытый, открытый океан!
Однажды и Федосей полюбопытствовал: «Чем это вы там занимаетесь, на этой вашей станции?» Да–да, при всей самодостаточности Федосей иногда совал нос в чужой вопрос. Снисходительно он сознавался, что грешен, сует нос именно не в свой, а в чужой и, разумеется, не бог весть какой важности вопрос, и сует лишь затем, чтобы быть осведомленным хотя бы мало–мальски о том или ином виде человеческой деятельности. Федосей полагал, что попытка осмыслить свое и других существование станет более внятной этим «другим», если уснастит он текст описаниями всяких разных видов человеческой деятельности, то есть придаст тексту видимость достоверности, то есть выкажет себя сведущим не только в истории литературы, пусть даже и суровой советской. На самом деле из всех видов человеческой деятельности наивысшим почитал он лишь создание стихотворений и поэм. Его лицемерие меня бесило.
И вот приперся он однажды на лодочную станцию, приперся не один, конечно, а в сопровождении Елены, одного его она никуда не отпускала. Расположившись на траве возле остова яхты, мы выпили бутылку вина – по молодости каждому из нас, чтобы захмелеть, хватало полстакана – после чего Федосей сунул нос в справочник по старинному судостроению, Тобиас начал жаловаться на дороговизну материалов и дефицит инструментов, Елена принялась его утешать, а я… я залюбовался ее внешностью: золотоволосая [19] , она была необыкновенно хороша на фиолетовом фоне залива.
19
*как леди Гвендолин!
Вдруг Федосей захлопнул, не долистав, справочник, потянулся и томно этак пообещал «может быть когда–нибудь что–нибудь» сочинить о море и моряках.
Он же был ехидным, Федосей, ехидным, впрочем, поневоле, потому что в детстве и отрочестве не мог принимать участия в играх и развлечениях ровесников на свежем–то воздухе, ну да, по причине почечного заболевания (в частности, парусный спорт был ему заказан), ему только и оставалось, что ехидничать.
А я тогда не дотумкал, в чем дело, не стерпел оскорбительного отношения к нашему с Тобиасом увлечению судостроением и воскликнул:
– Послушай, Федосей, а ведь поэту вроде как бы и не пристало относиться к чему бы то ни было иронически! Прежде чем насмешничать, не обязан ли он изучить объект будущих насмешек?
Елена не дала Федосею ответить, она вскочила на ноги и спросила запальчиво:
– Это еще зачем?
– Мне кажется, – отвечал я, не дрогнув и продолжая полулежать, – что изучение объекта будущих насмешек неизбежно побуждает сочувствовать этому объекту. Объектом твоего, Федосей, ехидства стала наша с Тобиасом судостроительная деятельность. Так вот желание понять, почему нам занадобилось возиться с этим корытом, можно назвать «изучением объекта», но, конечно, при условии, что желание таковое является искренним. Да–да, желание понять я называю уже и изучением…
– Но так ли уж обязательно изучение объекта побуждает сочувствовать ему? – спросила Елена.
– Сочувствие возникает в процессе изучения, – подтвердил я, – но изучения честного, то есть без ехидства.
Федосей только хмыкнул в ответ, зато Елена уперла руки в боки:
– Без ехидства? Причем здесь ехидство?
Алая ее юбка взметнулась при порыве ветра и, опав, накрыла аккурат мою голову, – бешено я забился под кошмарным кумачом, выбрался наружу, пунцовый от смущения, – белейшие бедра успел узреть и обонять, благоуханнейшие!