Чтение онлайн

– Вы последний? – спросил я спину в сером пиджаке.

Мужик обернулся, кивнул машинально, но вдруг задержал на мне взгляд и усмехнулся:

– Что, худо дело? Может, вперед пропустить?

– Потерплю, – буркнул я.

Ларечница Танька, губастая, в очках с толстыми стеклами, крикнула из окошка:

– Скажите там, чтобы больше не занимали!

– Повезло нам, да? – засмеялся мужик. На вид было ему лет сорок, типичный такой пролетарий: небритый, в брючишках тоже сереньких с пузырями на коленях, под пиджаком только майка. – Сколько вчера на грудь принял?

– Слушай, что ты ко мне привязался? – сказал я. – Стой спокойно.

– Фу! – воскликнул он дурашливо. – Фу! Чую, русским духом пахнет! Прямо хоть тут же и закусывай!

– Сам таким не бывал, что ли? – огрызнулся я.

За обменом любезностями я и не заметил, как мы вплотную приблизились к окошку.

– Ладно, не обижайся, – сказал мужик. – Танюха, одну большую. – Пока наполнялась кружка, он извлек из кармана пиджака четвертинку и зубами содрал алюминиевый колпачок. – Будешь лечиться?

Не отвечая, я высыпал на блюдце горсть медной мелочи.

– Таня, – сказал я, – большую, пожалуйста.

– Ну чо ты ломаешься как целка? – не отставал мужик. – Я же вижу, хреново тебе.

По–прежнему не обращая на него внимания, я вытащил кружку из–под краника. Поставил ее на прилавок, чтобы взяться поудобнее, и тут произошло неожиданное: мужик вскинул руку и вытряхнул мне в пиво полмаленькой.

– Надо, надо полечиться, – почти пропел он ласково.

– Ну, т–ты даешь, – только и нашелся я что сказать, ошеломленный столь бесцеремонным проявлением человеколюбия. Что было делать? Отказаться пить? Глупо, тем более, что денег на другую кружку все равно не хватало. Да и что, собственно, произошло такого особенного? Ну не смог человек смотреть равнодушно на мою похмельную физиономию, хороший потому что человек, хороший и простой, вот и пособил, как умел, по–простому. Да я спасибо ему должен сказать, а не строить из себя.

– В общем, это… спасибо, значит… – пробормотал я.

– На здоровье, – мужик осушил свою кружку, вытер ладонью рот. – Ты пей, пей. – И вдруг посмотрел на меня пристально: – Алеша тебя зовут, верно ведь?

– Ну да, – подтвердил я с удивлением.

– Эй, давайте в темпе, я домой хочу! – подала голос Танька.

– Щас, Танюша, мы шементом, – откликнулся мужик. – Батьку твоего я знал, вот что, Алеша.

– Чего–о? – совсем уже изумился я.

– Твоего отца звали Оливер, да? Твоя фамилия такая–то, я не ошибся? – Он назвал знакомую фамилию, не мою, однако. – И живешь ты с матерью там–то и там–то, правильно? – Он назвал адрес, мой адрес.

Я молчал. Дело в том, что ответить мне снова было нечего. О «батьке» своем я располагал минимальным количеством сведений. Тем не менее, какие–то картинки, вероятно, из запасников ложной памяти время от времени возникали в сознании… такая, например: я, младенец, сижу на полу в кухне и составляю из кубиков слова. Мама, стоя у окна, курит. (Никогда не видел, чтобы мама курила). Входит папа (точнее, некто, про которого я знаю: это папа) и говорит маме что–то неприятное. Мама бросает папиросу в пепельницу и закрывает лицо руками. Я тоже начинаю плакать… Или вот еще: папа на четвереньках ползет от порога комнаты в угол, заваливается на бок… Что это значит? Почему это так страшно?

– Моего отца звали иначе, – сказал я. – Вы ошиблись. И фамилия у меня другая.

– Правда? – спросил он. – А какая?

– Другая, – сказал я.

– Ну, извини, – сказал мужик и почесал в затылке. – Выходит, я обознался? – Он поставил пустую кружку на прилавок. – Х–м, надо же…

Я смотрел ему вслед, голова кружилась, – ерш получился что–то уж очень забористым. Впрочем, голова кружилась, конечно, по другой причине, а именно – от страха. Ведь мужик все сказал про меня правильно, и, похоже, сказал бы намного больше, если бы я не побоялся признаться ему в том, что я – это я… Но я побоялся. Собственно, побоялся, что новое знание о себе может нарушить мой привычный циклический образ жизни. Блин, да откуда он вообще взялся–то, осведомленный такой? Чего ему от меня надо–то было?

– Эй! – крикнула Танька. – Отдавай кружку!

– Тань, – спросил я, – не знаешь, что это за хмырь?

– Такой же хроник, как и не ты, – засмеялась Танька.

Но, если честно, я не очень удивился осведомленности странного мужика, потому что с давних пор ждал, когда же это случится, когда же откроется тайна моего происхождения, тайна моих родителей… ну да, я просто растерялся от неожиданности, не сообразил, как следовало себя вести, а мужик между тем уже исчез из виду, искать его в темной улице было бесполезно.

А вот купить хлеб я еще успевал.

Весь в мыле, будто за мной гнались, влетел в булочную. Промчался вдоль полок, схватил батон, последний, каменный, расплатился и, не сбрасывая скорости, припустил к дому. После разговора с мужиком вдруг захотелось поскорее добраться до письменного стола, извлечь из нижнего ящика отцовскую рукопись… И то правда, давненько я к ней не притрагивался…

Дожидаясь, когда спустится кабина лифта, переминался с ноги на ногу, нет, не хватило терпения, собрался взбежать на свой этаж, как в юности – преодолевая за два прыжка лестничный марш.

И вот сказался образ жизни! А может, и выпитое у ларька… Короче, взлетая, поскользнулся, черт, подошвы кожаные, да и грянулся мордой о ступеньку! О–о! Искры посыпались из глаз! Лежал, оглушенный… Потом вскочил… ой, нет, только попытался… на левую ногу невозможно было ступить… засунул батон за пазуху… удивительно, если не будет сотрясения… И все это после кружки пива с водкой? Может, и не водку он мне подлил, а спирт? Да нет, колпачок на чекушке был закатан… Двумя руками цепляясь за перила, запрыгал на правой ноге вверх, потный, злой, но и в лихорадочном каком–то возбуждении (даже восторге) стремясь в девятиметровую мою нору, могилу всех моих замыслов, начинаний, надежд…

Вскарабкался, наконец, на третий этаж. Стоя на одной ноге (как аист), стал вытаскивать из кармана ключ. Батон с каменным стуком ударился о бетонную плиту площадки. Открыл дверь. Держась за стену, наклонился, подобрал батон. Вприпрыжку переместился в прихожую, оттуда в комнату, повалился на диван… и тотчас вошла мама (услышала из кухни, как хлопнула входная дверь).

– Алеша, ты снова пьяный! – негодующе воскликнула она.

– Ничего не пьяный, – сказал я. – Просто оступился на лестнице. Но булку–то я купил. Только там было все такое черствое.

Дальше было скучно. Мама осмотрела мой лоб, принесла лед в полотенце, велела прикладывать. Также под ее руководством я туго замотал ступню эластичным бинтом. Дядя Валя, стоя на пороге, сокрушался: «Как же ты так неосторожно, молодой человек?» Тетя Лиза кричала через стену: «Может быть, имеет смысл сделать йодную сетку?»

Когда меня, наконец, оставили в покое, я свернулся калачиком и уснул как убитый.

* * *

Отца своего я плохо помню. Еще бы, ведь он ушел от нас, когда мне было лет семь или восемь, ушел и пропал без вести. «Заболел и умер», – несколько позднее объяснила мне мама. А на естественный для ребенка вопрос: «Кем он был?» ответила: «Штурманом дальнего плавания».