Чтение онлайн

– Андериерушалаим. Вид сверху и сбоку, – пояснил Амир.

Это было совсем необязательно – Даниэль догадался сам, но последующие пояснения были нелишними. Амир водил рукой над схемами, и те места, над которыми проходила рука, подсвечивались.

– Город простирается на два километра в длину и на полтора в поперечнике. Высота «неба» в самом высоком месте – четыреста метров. Вот древняя часть, тут в основном исторические, правительственные помещения, а также жилища самых уважаемых старейшин. Дальше на уступах и в их стенах – старая застройка, чем ниже, тем постройки свежее. В старой части самое престижное жильё. Чем ниже, тем оно скромнее, но не по качеству отделки, а по площади. После света больше всего у нас ценится пространство. Чем больше пользы обществу принёс за свою жизнь индивид, тем большим простором для проживания он обладает. В толще стен вокруг города жильё в такой же градации от самого шикарного ближе к древнему городу до капсульной застройки в районе водопада – здесь и уровней побольше, и окна поменьше. Вся жизнь человека – это непрерывное восхождение к свету и пространству.

– Как вы тут живёте? Не скучно? Всегда один и тот же вид из окна. Только под разными углами.

– Да у вас там на поверхности большинство живёт так же, только вид из окна гораздо хуже. И мрамор с позолотой только по праздникам, а у нас каждый день.

Даниэль согласился про себя с этим очевидным фактом.

– Ты непонятно выразился, Амир… «Чем больше принёс пользы…» Что определяет эту пользу? Заработанные деньги?

Амир поцыкал, мотая головой.

– У нас здесь нет денег. Польза рассчитывается по сложной формуле, решающий коэффициент в которой – возраст. Время является для нас третьим приоритетом после света и пространства. Чем больше времени у человека впереди – тем меньше пространства для жизни; чем меньше времени у него остаётся – тем комфортнее его жизнь. То есть чем человек старше, тем просторнее его жилище, но если при этом он приносит пользу больше среднестатистического жителя Подземелья, то получает за это дополнительные метры и более престижное место в городе. Ещё при расчёте учитывается и состояние здоровья, конечно…

До Даниэля начало доходить, и он в панике огляделся.

– И не одной церковки, ни одной синагоги… У вас тут что, коммунизм, что ли?!

– Конечно. И не надо такого ужаса в глазах. В условиях крайней стеснённости в средствах экономика возможна только плановая и распределение только справедливое. Но так было только в начале времён. Потом, когда человечество поверхности подсело на золото как на наркотик, у нас тут наступил период изобилия, который длится до сих пор, благодаря тому что вы всё ещё готовы гибнуть за презренный металл. А неандертальцы всегда жили при коммунизме. Ты знаешь, чем первобытнообщинный строй от коммунизма отличается?

Даниэль задумался.

– Наличием средств производства?

– Нет. Первобытная палка-копалка – уже средство производства.

– А чем же?

– Только осознанием существования общественно-политического строя.

– Не понял.

– Ладно. Не напрягайся. Неандертальский юмор. Так вот, наш первобытнообщинный строй плавно, без ненужных промежуточных этапов и кровавых переворотов перешёл в коммунизм. Воплощение коммунистической идеи здесь, под землёй, стало возможным потому, что любой неандерталец понимает, что такое взаимопомощь, самоотдача и справедливость. Помнишь, я тебе говорил, что геном неандертальца всего на полпроцента отличается от сапиентного? Так вот эти полпроцента мы называем коммунистической хромосомой. Благодаря ей, не тратя попусту время, мы пришли к благоденствию. Теперь наши люди работают не больше шести часов в день. Тяжёлую работу делают роботы. Наши основные профессии: учитель, инженер, художник и учёный.

– И шпион, – добавил Даниэль.

– И шпион, – согласился Амир.

– А зачем же вы деньги придумали для людей Поверхности, чтобы ещё больше наш прогресс затормозить? Или это не вы?

– Нельзя просто так взять и придумать деньги. Скажем так, неандертальцы подсказали сапиенсам идею эквивалента товаров и услуг, чтобы тем было проще договариваться между собой.

Амир вернулся к схемам.

– А вот это наш Амфитеатр, – он указал на жёлтый кружок рядом с озером. – Он может вместить всех жителей города – сто двадцать тысяч человек и ещё тридцать тысяч приезжих. Это озеро с водопадом и аквапарк. Посмотри, – он протянул руку в сторону настоящего водопада, ненарисованного, – ты можешь увидеть отсюда самую большую в обоих мирах горку. Сто шестьдесят два метра. Да-да, вон та красная спираль.

– А почему я не слышу шума падающей воды?

– Так рассчитана плотность потока. Вспомни, как зависит шум воды из крана в ванной от того, как сильно он откручен.

Амир вернулся к схеме.

– В парке есть ещё зоопарк и аттракционы… За стенами города две промзоны: лёгкая и тяжёлая. У каждого подземного города своя специализация. У Андериерушалаима, например – вагоностроение и трубопрокат. Наши поезда снуют в наших же трубах по всему подземному миру.

– Вагоны – это шарики? Как тот, в котором мы сюда приехали?

– Нет, шарокаты – это как местное метро. Наши города связаны между собой сверхскоростными тоннелями. А вот этот круг – водозабор и геотермальная электростанция; мы получаем дармовую энергию из разницы температур на различных глубинах земли. Пожалуй, всё. У тебя есть вопросы, Даниэль?

– Амир, а где здесь можно выпить?

– Здесь нет алкоголя, приятель. Сухой закон. Неандертальская печень, как у ваших индейцев, очень плохо разлагает спирт. Но, возможно, я знаю человека, который сможет тебе помочь…

Они спустились ещё на уровень. Лестница закончилась почти у Амфитеатра. Облицованный сияющим золотом, он был похож на драгоценную чашу Грааля.

Перед Амфитеатром высился абстрактный монумент: серого металла конус, увенчанный золотым шаром, из которого ввинчивалась ввысь расширяющаяся воронкой спираль.

– Что за аллегория? – Даниэль кивнул на монумент.

– Попробуй догадаться, – предложил Амир.

Даниэль подумал с минуту.

– Ну, предположим, это что-то о научном или творческом поиске… Сталь внизу – это база опыта и знаний, накопленных предками, золото – момент гениального озарения, которое «Эврика!», а спираль – неизведанное, к коему должно стремиться.

– Браво, Даниэль! – восхитился Амир. – Ты почти угадал. Скульптура называется «Вечность». Конус внизу – это прошлое, которое не изменить, шар – настоящее, которое «Carpe diem!», и спираль – неизведанное, эфемерное грядущее.

– Скажи, Амир, а унитазы у вас тут тоже золотые, при коммунизме?

– Ну не из санфаянса же их делать, когда под рукой в избытке есть красивый и долговечный материал.

И как всегда, было непонятно: шутка это или нет.

К Амфитеатру они не пошли, свернули налево к аттракционам.

Но и к аттракционам они не пошли, обогнули их слева и попали на аллею из акаций, украшенных по одну сторону от булыжной дорожки жёлтыми, по другую – оранжевыми соцветиями. Шуршали струи поливальных механизмов, уютно пахло влажной землёй.

Аллея упёрлась в стену города. В ней была вырезана высокая треугольная арка, обрамлённая чёрным гранитом, по сторонам и над которой до самого неба протянуты рядов десять окон такой же формы и в таких же окладах. На верхнем углу входной арки золотыми, конечно же, но строгими, без финтифлюшек, рунами обозначилась короткая, как аббревиатура, надпись.

– Это наш научный и медицинский сектор. Здесь ты пройдёшь обследование и будешь жить и работать, – объявил Амир.

Через автоматические двери они прошли в вестибюль. Интерьер здесь был как в пятизвёздочном отеле. За стойкой стояли двое в форменных куртках – один в голубой, другой в синей. Когда группа во главе с Амиром проходила мимо них, тот, что был в голубой, промычал что-то с вопросительной интонацией, араб только кивнул в ответ.

Пока они ехали в лифте, Даниэль сообщил, что не прочь посетить уборную.