Приключения Джерика
Шрифт:
В этот момент я услышала обрывки разговора. «Вшестером в трех комнатах! Буржуи недорезанные! Еще и собаку взяли – места-то полно! Еще бы! Такой МЕТРАЖ! Одна семья в ОТДЕЛЬНОЙ квартире! Так мало им – они еще и вторую квартиру хотят. А мы все в КОММУНАЛКАХ теснимся. Дед-то ихний по отцу РЕПРЕССИРОВАН был. Известно за что! Уж там разберутся. Церемониться не будут. С ихней-то нацией! А что ж! Порядок тоже должен быть. Это теперь кавардак, а раньше порядок был. Раз и забрали. И сразу – УПЛОТНИЛИ. А то расположились! Это на что ж похоже! Баре какие нашлись! Вшестером в трех комнатах!» Я обернулась. На скамейке у подъезда сидели две тетеньки. Они жили в нашем доме и были известными сплетницами. Бабушка одну из них называла «Лошадь», потому что она была очень сильная, а другую – «Трамвайщица», потому что она работала вагоновожатой в трамвае и у нее была красивая форма. Лошадь была большая, а Трамвайщица маленькая. И они всегда сидели у подъезда, обсуждали всех жильцов и все про всех знали. Мама их называла «наши лавочницы». «Наташа, пойди сюда», – позвала меня Лошадь. Я взяла Джерика на поводок и подошла к скамейке. «Наташ, вот мы все думаем, ты кто же это получаешься?» – спросила меня Трамвайщица. «Я Натуля», – ответила я. «Нет, – сказала Лошадь. – Какой ты нации?» – «Я москвичка, – сказала я ВЕЖЛИВО, думая, что вот сейчас меня позовут домой делать уроки, а Джерик еще не до конца усвоил команду, и вообще я не понимаю, что они ко мне пристали и чего они от меня хотят, и мне почему-то уже очень надоели их вопросы. «Не-ет, – засмеялась Трамвайщица. – Вот мама-то у тебя русская. А папа-то у тебя еврей! Так ты кто же получаешься?» – «Мама не русская, – объяснила я ТЕРПЕЛИВО. – Она москвичка. И папа не еврей. Он тоже москвич. Мы все москвичи. И бабушка, и дедушка, и мы с Таней. И Джерик у нас москвич». – «Не-ет, – засмеялись тетки. – Москва – это город. А нация есть нация. Посмотри на себя! Вылитый отец! Обе вы с Танькой в еврейскую породу пошли!» – «Мы москвички», – сказала я и почувствовала, что сейчас заплачу, и еще почему-то почувствовала, что именно сейчас плакать никак нельзя. Я сдерживала слезы, а тетки хохотали и подталкивали друг друга, показывая на меня пальцами. И тут вдруг Джерик рванулся вперед и сделал ОХОТНИЧЬЮ СТОЙКУ. Он оскалился, зарычал, у него дыбом встала шерсть, он натянул поводок и кинулся на теток. Я с трудом удерживала его. «Уберите собаку! – закричали лавочницы. – Мы сейчас милиционера позовем! Пусть они его заберут! Развели тут собак! Порядочным людям покоя не дают!» От их крика Джерик залаял еще сильнее, и я испугалась, что сейчас он разорвет противных теток на части. «Осторожно, у него МЕРТВАЯ ХВАТКА! – сказала я испуганно. – Он не любит, когда кричат!» – «А ты нам не грози! – ответили сплетницы. – Сидишь тут, отдыхаешь после работы, никого не трогаешь, а тебя собаками травят! Вот для чего они собаку завели! Да еще с мертвой хваткой! Все сообщим, куда следует!» РАЗЪЯРЕННЫЙ фокстерьер резко рванулся вперед, тетки повернулись и со всех ног побежали к своим подъездам. А я тихонько погладила Джерика, чтобы он так не волновался, и быстро повела его домой – а то еще и правда милицию вызовут.
Дома всем было не до нас. У дедушки были посетители – коммунисты из Ташкента. Они привезли нам в подарок дыню и книжку «По ленинским местам Узбекистана». Дедушка был в восторге. «Лиза, дай нам чаю!» – кричал он. Но бабушка уже и без того собрала большой поднос с угощением, принесла гостям, извинилась, что не может с ними посидеть, и быстро вернулась на кухню – к своим делам. Узбеки с одобрением посмотрели на женщину, которая по приказу мужа накрыла на стол и скромно удалилась. Бабушка тоже была довольна – она не любила «без толку ЛЯСЫ ТОЧИТЬ и ПЕРЕЛИВАТЬ ИЗ ПУСТОГО В ПОРОЖНЕЕ». И дедушка был доволен. Он очень любил, когда к нему приезжали посетители – как когда-то ХОДОКИ к Ленину. Дедушка с ними подолгу беседовал. Вот и сейчас он увлеченно говорил узбекам: «Недавно у меня были товарищи из Чувашии. Они рассказывали, что у них встречаются еще до сих пор отдельные случаи ПЕРЕГИБОВ НА МЕСТАХ. Давно хочу пригласить коммунистов из Якутии. Но вот досада – плохо, товарищи, у нас еще работает почта на Крайнем Севере. Якутские большевики не отвечают на мои письма. А что у вас в ПАРТЯЧЕЙКЕ? Есть еще отдельные пережитки?» – «Конечно есть, как можно, чтоб не было! – заверил дедушку улыбающийся узбек, держа в руках чашку, как пиалу. – У нас в Узбекистане все есть». – «Что вы говорите? – оживился дедушка, заложив одну руку за спину и прохаживаясь по комнате взад-вперед. – И какие же именно?» – «Спелыи, сочныи…» – начал перечислять коммунист.
Я не стала слушать про узбекские пережитки и пошла в комнату родителей. Из-за стенки, из нашей детской, доносились звуки пианино и Танин голос. Таня готовилась к уроку музыки.
«По малинку в сад пойдем, в сад пойдем, в сад пойдем,Мы малинку соберем, соберем, соберем», –пела Таня. Из кухни доносился шум воды. Это бабушка домывала посуду после вчерашней свадьбы. Папы с мамой дома не было.
Я села на пол, на ковер, – и вдруг горько заплакала от обиды на злых теток. Почему-то мне было очень противно, и я никак не могла их забыть. Джерик растерянно посмотрел на меня и вдруг полез под кровать, достал оттуда припрятанный мячик и положил его мне на колени. Просто так, безо всякого сахару. Я оттолкнула мяч и продолжала плакать. Мне казалось, что я плачу тихо, но в комнату сейчас же быстрым шагом вошла бабушка, а за ней прибежала Таня. Таня тоже заплакала. «Что случилось? – спросила бабушка. – Почему вы плачете?» – «А чего Наташка плачет?» – ответила Таня. Я рассказала бабушке про лавочниц, которые не поверили, что я москвичка. Я знала, что стоит только рассказать бабушке про какую-нибудь неприятность, как она сейчас же успокоит, утешит, и все пройдет, как будто ничего плохого и не было. Но в этот раз было почему-то совсем не так. Бабушка очень испугалась. «Господи, – сказала она, хватаясь за сердце. – Неужели ЭТО опять начинается?» – «Что начинается?» – спросили мы с Таней. «Да русские вы! – сказала бабушка. – Запомните раз и навсегда! Ну какие вы еврейки!» И, почему-то сердясь на нас («Стой ты, не вертись!»), она вдруг принялась нас причесывать и вплетать нам в косы яркие ленты, мне – красную, а Тане – синюю.
«Да ты хоть кокошники им надень и в лапти их обуй», – сказал дедушка. Оказалось, что он на сей раз как-то неожиданно быстро распрощался со своими гостями и тоже вошел в комнату, услышав, что мы плачем. «Толку-то что. Разве убережешь? Ты сама посмотри на них. Это ж прямо-таки Шолом Алейхем! Мальчик Мотл!»
«Я не мальчик, – сказала Таня. – Я девочка». – «Ну а что тут такого, если даже мы и еврейки? – спросила я. – Им-то что, завидно, что ли?»
«Маленькие вы еще, – сказала бабушка, – не понимаете. Вы знаете, какие времена были? Деда-то вашего второго, Ильи отца, в тюрьму посадили. А Илью тогда выгнали отовсюду, на работу никуда не брали. И мы все каждый день тряслись, что и его посадят. «СЫН ВРАГА НАРОДА»! А он от своего отца не отрекся, не предал. Потому и его могли посадить. И Ритка тоже мужа своего не предала, хоть и русская сама, а делила с ним его судьбу. И в ссылку бы за ним пошла, и в Сибирь! ДЕКАБРИСТКА! На материну зарплату они и жили, и то ее чудом на работе держали, начальник хороший был, очень он ее жалел, любил и уважал. А Илья все за отца хлопотал, все ходил доказывал, что он не враг народа, что ошибка вышла. Тогда немногие на это решались. Ваш-то отец только с виду такой мягкий, а в серьезном – железный прямо. На фронт добровольцем пошел! Героический человек!» – бабушка вытерла глаза уголком фартука.
«Это те бабушка с дедушкой, которые дедушка Исаак и бабушка Хана?» – спросила я.
«Ну да, – ответила бабушка. – Только дома она его Ициком называла, а он ее – Ханеле. Все, бывало, говорит: «Ханеле, херцеле!»
«А что это значит?» – спросили мы.
«Ну, мол, Аннушка, там, голубушка ты моя. По-ихнему, по-еврейски. Тихая она была, безответная. Обижали ее». – «А что с ними стало?» – «Умерли они, – сказала бабушка. – Исаак Маркович из тюрьмы не вышел, а Хана Исаевна с тоски по нему угасла».
«Бабушка, – спросила я. – А за что дедушку Исаака посадили?»
«Еврей он был», – объяснила бабушка. «А за это что, в тюрьму сажают?» – «Профессор он был». – «И за это сажают?» – «Ну что ты пристала, – рассердилась бабушка. – У нас за все сажают!»
Тут вмешался дедушка, который попытался ПРОЯСНИТЬ СИТУАЦИЮ: «Исаак Маркович написал книжку «Пушкин и мировая литература». Про то, что Пушкин любил иностранных писателей и учился у них. А тогда это называлось «КОСМОПОЛИТИЗМ».
«А, ну да! – обрадовалась я, наконец начиная что-то понимать. – Про это мы в школе проходили:
«Что ты ржешь, мой конь ретивый,Что ты шею опустил;Не потряхиваешь гривой,Не грызешь своих удил?» –это же он откуда-то с французского перевел».
«Ну, тут уж ты, положим, глупости говоришь, – не выдержал дедушка. – Ты подумай сама:
«Али я тебя не холю?Али ешь овса не вволю?Али сбруя не красна?Аль поводья не шелковы,Не серебряны подковы,Не злачены стремена?» –и какой же это француз мог такое написать? Это только наш русский классик, Александр Сергеевич Пушкин. Чисто русская литература».
Дедушка ошибался. Как я узнала уже гораздо позже, это стихотворение Пушкин действительно перевел с французского. Его написал Проспер Мериме, оно называлось «Конь Фомы Второго» и было опубликовано в сборнике «Гюзла».
«Да, правда, – сказала я пристыженно. – Наверное, я что-то перепутала. Но все равно, Пушкин ведь не русский, а араб».
«Ну, хватит! – приказала бабушка, озираясь по сторонам. – Ты смотри, еще в школе это не скажи».
«Да сейчас уже можно, – успокоил дедушка. – Это после войны за космополитизм сажали. Тогда еще много было ошибок в строительстве социализма. А теперь времена свободные. КУЛЬТ ЛИЧНОСТИ разоблачен! А то, что она сегодня услышала от несознательных элементов, это типичные перегибы на местах, которые еще встречаются в нашем обществе. Но мы с этим будем решительно бороться!»
«Вот и боритесь, – сказала бабушка. – А вы идите уроки учить. Нечего тут разговоры разговаривать. И я с вами зря время трачу». И бабушка собралась уже, было, выйти из комнаты, но в этот момент я вспомнила про самое главное.
«Бабушка, подожди!» – «Ну что еще?» – бабушка обернулась на пороге. «А как ты думаешь, если бы дедушка Исаак и бабушка Хана не умерли, они бы нас с Танькой любили?» – «Ну о чем ты говоришь, – удивилась бабушка. – Конечно, любили бы! Еще как бы любили! Заботились бы о вас, беспокоились, учили бы вас, гордились бы вами, книжки бы вам читали!»