Чтение онлайн

— Смерть здесь короче молитвы. Вон поплавки. Это наши сети. Оборвите их — и в Бостоне сделают гробы на вас всех!

— Брат мой, — поучительно заметил Том Бланкет, — мы приплыли распространять свет христова учения…

— Чего распространять? — удивился бостонец. — А я думал — ловить рыбу!

И, бесцеремонно оттолкнув рулевого, бостонский грубиян благополучно привел наш корабль к пристани.

Так приятно было снова услышать удары английского колокола, возвещавшего время обеда! Из города доносились и другие домашние звуки: мычание коров, визг водяной лесопилки, веселый крик бостонской детворы, отпущенной из школы на перерыв, — совсем как у нас в Стонхилле. Когда же мы сошли с корабля на бревенчатую пристань, когда нас окружили зеваки и мы своими привычными к валкой палубе ногами, пошатываясь, побрели по широкой улице, когда нас обступила своими запахами и звуками обычная английская деревня, ее крепко сложенные из сосен и дуба усадьбы, изгороди, фруктовые сады, кучи навоза, сараи, пристройки, — то, ей-богу, показалось, что мы просто вернулись домой в Стонхилл после полуторамесячного блуждания по водяным пустыням!

Появилась процессия алебардщиков и низенькая повозка, обитая красным сукном с медными гвоздиками. Из нее вышел седовласый джентльмен лет пятидесяти — здешний губернатор, сэр Джон Уинтроп. Сразу было видно — это человек ученый, не от мира сего: у него были какие-то нездешние глаза. Он ласково улыбнулся, воздел руки кверху и промолвил: «Добро пожаловать в Новый Свет, усталые дети мои!» Наш проповедник Том Бланкет только того и ждал. С криком: «Отец мой! Учитель!» — коршуном набросился он на джентльмена, сгреб его в охапку и, несмотря на слабое сопротивление, страстно облобызал. Старичок был ошарашен, однако, мирно беседуя с Бланкетом, пошел впереди. Джон Блэнд юлил сбоку; что касается Питера и меня, то мы шагали сзади, в обществе Кристофора Холкомба, грубияна-лоцмана. С первых же слов он потребовал, чтобы мы его звали просто Крис, а нас он тоже запросто «тыкал» Бэком и Питером.

— Кто всем заправляет тут? Попы. Самое поповское царство, и первый из них поп — губернатор, сэр Джон. Ничего, почтенный старичок… только не любит, когда ему алебардщики чести не отдают или, положим, в церкви на ногу наступят.

О промысле Крис отозвался очень одобрительно: здесь зимует сельдь — наживка для трески, есть и угри, и устрицы; «омаров тебе любой малыш наловит за полчаса», треской же все держится, и залив недаром Тресковым зовется. Первый сорт трески потребляют на месте, второй солят и отправляют в Англию, третий посылают в Вест-Индию, на острова, для пропитания рабов: его обменивают там на мелассу — вещество, которое идет на изготовление рома, — и везут эту мелассу сюда. Крис посоветовал нам никаких разрешений на поселение не спрашивать.

— Плюньте на Главную палату — мало ли что они постановят! В Род-Айленд, в Нью-Гемпшир, в Коннектикут отсюда переселились — никого не спрашивались: земля здесь божья, а судьи — ружья!

Мы узнали от него о недавно заселенных провинциях — места там дикие, угодья богатые, но с индейцами коннектикутцы не ладят, и быть войне.

— А у вас?

— А у нас благодать. Повымерли дикие года два назад от чумы. Теперь на их землях поселки Чарлстон, Сейлем, Дорчестер…

Губернатор повел нас к дому посолиднее прочих. Над крыльцом его висела надпись: «Главная Массачусетская палата Гражданских, Законодательных и иных Общественных дел». Губернатор, наши старшины и Питер вошли внутрь, а меня стражник не пустил. Я ему говорю:

— Я с ними.

А он мне:

— Юноша, увещеваю тебя кротко и с любовью: вали отсюда, а то как двину алебардой!

Тогда я попытался пронять его святым писанием:

— Ты, Джон, забыл, что сказано: аще кто не пустит ко мне малых сих.,.

— Это совсем не про тебя сказано, — возразил начитанный стражник. — Ты не из «малых сих» — вон какой длинный вымахал! Про тебя подойдет вот что: «Простри руку свою и коснись кости его и плоти его…»

Конечно плоть моя от алебарды увернулась, но дух был возмущен. Вот, значит, какие порядки у наших единоверцев, бостонских пуритан: подгнило что-то в Датском королевстве! Через час в дверях Главной палаты показались наши, тоже разочарованные. Приняли их очень сдержанно: таких, как наш корабль, мол, явилось множество и будут еще. Сказали, что по новому закону 1635 года каждой общине с разрешения Главной палаты отводится особый участок в тридцать шесть квадратных миль, но надо подождать общего собрания массачусетских граждан. Первое законодательное собрание в мае 1634 года вынесло ряд постановлений, которые следует изучить… Словом, много чего наговорили. Утешительным было одно: наше вспомогательное судно с провизией, оказывается, цело, оно здесь, и мы обеспечены на первое время питанием.

И тут такие же надменные вельможи с толпами слуг и прихлебателей, как в Англии, — стоило ехать за три тысячи миль! Люди простой породы для них суть черви земные, сосуды праха, обреченные тьме, и только они, видите ли, избранный остаток во Израиле, а посему и уполномочены вершить тут все дела. Губернатор налагает вето на решения диспозеров — депутатов от двухтысячного населения: не смей даже свою церковь открыть, ходи в общую. А какими капиталами ворочает эта тресковая аристократия! Нет, не так представляли мы себе град избранных и царство божие на земле. Лица у наших духовных вождей были унылые, и даже походка выдавала огорчение.

Видя это, Питер бодро предложил:

— Друзья, а что, собственно, держит нас здесь? Земли вокруг никудышные, камень да песок. Еще раз поднимем паруса — и в путь!

Ему всегда — лишь бы в путь: такой человек.

Первое, что нас встретило на пристани, было объявление. Оно гласило: «Всем свободным гражданам Массачусетса.

По сходной цене и с рассрочкой продаются весьма умелые английские работники, мужчины и женщины. Партия только что прибыла из Англии. Обращаться к м-ру Уорсингтону или капитану Сваанестрому. Обоих можно найти на борту Красивой Мэри».

На палубе флейта толпился народ, скорее чтобы поглазеть на женщин, в которых, как нам говорили, большая нужда в колониях. Они стояли на палубе в ножных кандалах, потупя глаза от стыда. Приплыли, называется. Обрели Ханаан! Со всех сторон сыпалось: «Аи, какие глазки! Эй, Бэтси, муж не нужен?» — «Хорошенькая, посмотри на меня!» — «Умеешь штопать носки? Покупаю!»

Тут же ожидали продажи их братья, мужья, женихи. И сэр Уриэл, и капитан были в растерянности: покупали охотно, а денег почти никто не давал. Предлагали что угодно: табак, пшеницу, маис, вампумы — индейские пояса из ракушек… Правда, нашелся покупатель, член магистрата, который расплатился деньгами, и то испанскими реалами [131] . Английских денег в Массачусетсе не было. На борт флейта поднялась важная дама, жена здешнего проповедника — ей нужен был учитель для детей. И вот она подошла к нашему Джорджу Пенруддоку. Бедняга сидел у мачты, подобрав свои цепи так, чтобы они не бросались в глаза, и читал Вергилия, с которым не расставался.

— Неужели вы знаете латынь? — спросила дама.

— О да, мадам!

— И греческий?

— А как же!

— И древнееврейский? Арифметику, риторику, музыку?

Все знал наш сельский учитель!

— Хорошо, я вас беру. Будете учить моих детей, ухаживать за моими собаками и чистить дымоходы в кухне.

От такой блестящей перспективы и без того длинная физиономия нашего кавалера вытянулась на ярд, но делать нечего. Дама расплатилась французскими луидорами [132] и заодно купила Эндрью Оубрея, на которого в шутку ей указали как на опытного садовника. Сомневаюсь, мог ли наш смотритель отличить тюльпан от репы, но он ужасно обрадовался, что не разлучится со своим другом Пенруддоком.

Пьянице Уорвейну — вот кому повезло: на него нашелся покупатель в лице местного кузнеца, который, не торгуясь, уплатил за него сто пятьдесят фунтов виргинского табака. Кузнец первым делом сбил с Уорвейна кандалы, с проклятиями зашвырнул их далеко в море и кратко предложил своей «покупке»: «Выпьем, что ли?» Они мигом поняли друг друга и под хохот зрителей прямо с палубы, обнявшись, зашагали куда следовало. В стороне меж тем происходило следующее. Наша служанка Анна Гауэн, вертясь и жеманясь, отвечала на вопросы Криса Холкомба — он тоже явился сюда. Вообще здесь понемногу собрался весь Бостон. На щеках Анны полыхал румянец.